convertfileonline.com

Annotation

Редкий день рождения не заканчивается сексуальными жертвоприношениями. Что уж тогда говорить о первом романе? Ведь это не просто легкое увлечение, он наверняка не сможет обойтись без крови. Неопытный автор боится отдавать собственную: он бросает героев на полпути, предоставляя их самим себе. Ну а чем могут заняться подростки, оставшись дома одни?..

Даня Шеповалов

МЫ ОТПРАВЛЯЕМСЯ

ДЕВЯТЬ ОТВЕТОВ

ЗВЕЗДОЧКА

КИДНЕПИНГ

ПОСЛЕДНИЙ ВЕЛИКИЙ ПИСАТЕЛЬ

ЛОМБАРД

MELANCHOLY CENTRAL

ЗОЛОТАЯ ЗМЕЙКА

LEVI'S

ТАБА ЦИКЛОН

ЛАПКА РЕЛЬЕФ

ПОСЛЕСЛОВИЕ АВТОРА

ПОСЛЕСЛОВИЕ DOPINGPONG: В ПОИСКАХ ШРИ…

РЕКЛАМА ЛУЧШЕ ИСКУССТВА

В ПОИСКАХ ШРИ

Даня Шеповалов

Таба Циклон

Белый свет, закрывши очи,

Отпустил нас в лапы ночи…

Люси Раст

МЫ ОТПРАВЛЯЕМСЯ

- Бред какой-то! - сказал Папаша Грез, когда монета в копилке Тимы в очередной раз увернулась от лезвия столового ножа.Рядом на кровати лежала уже довольно приличная горсть никеля, на утреннюю кружку пива не хватало всего пяти рублей.

- Бред какой-то! - повторил Папаша.От нудной работы, требовавшей большой концентрации внимания, у него болела спина, хотелось выгнуться до хруста в позвонках, вытереть со лба пот.

Нож снова скользнул по узкой щели, ободрал краску с гипса. Мимо. Опять мимо. Наконец монета поддалась. Папаша аккуратно поставил копилку на полку, стараясь не потревожить слой пыли - чтобы Тима ничего не заподозрил, когда вернется. Каждый шаг давался с трудом: казалось, что мозг за ночь усох и теперь плавал, дрейфовал внутри черепной коробки, болезненно ударяясь о ее стенки, давил на лоб, когда Папаше приходилось смотреть себе под ноги. На крыльце в глаза ему ударил резкий солнечный свет. Папаша поморщился: до спасительной бутылки пива нужно было сделать еще очень много шагов.

Пиво. Холодное, томное, всепрощающее пиво. От предвкушения ладони стали влажными. Что может быть лучше сейчас, чем запрокинуть вверх дном запотевшую бутылку, сверкающую толстым зеленым стеклом на солнце? Зашипит зубастая пробка, ячменный океан поднимет на своих волнах пиратский корабль, упрятанный туда умелым мастером, который давным-давно продал душу дьяволу за свое сомнительное искусство. Польются реки награбленного золота, и отчаянные, истосковавшиеся взаперти ребята наконец-то вырвутся на свободу, они будут горланить старые как мир песни и без устали насиловать испанских красавиц головного мозга, скучающих на своих завитых плющом балконах.

«Ууум», - Папаша болезненно сглотнул пересохшей глоткой. Провел рукой по шее: уставшая, белесая даже на ощупь кожа ощетинилась седыми волосками, вздохнул угрюмый кадык. Только бы промочить горло! Промочить горло… Черт, умели же раньше подбирать правильные слова!

Он обернулся, чтобы закрыть за собой дверь.«ДобропожАд».Что за чушь? Очередное послание от племянницы? Папаша попытался сфокусировать взгляд на ярко-красных буквах. «Добро пожаловать в Ад! Не очень трезвый гид лежит в соседней комнате. Рита».

- Бред какой-то, - сказал Папаша.

В глубине души он побаивался Риты. Хотя после смерти жены сам он ни на что уже не годится, поэтому очень хорошо, что есть кому присмотреть за сыном. Но в том-то и дело, что слишком уж Тим без ума от девчонки. Взять хотя бы эту треклятую фотографию. Смотрит на нее часами, когда Риты нет дома. Хотя, конечно, есть на что полюбоваться. Ее единственный снимок (и почему она не любит фотографироваться?). Два года назад, выпускной класс, они стоят на каких-то ступеньках, но Рита смотрит не в камеру, а куда-то вдаль, и так она не похожа на своих одноклассников и одноклассниц, что все вокруг превращаются в один неважный, не имеющий никакой ценности фон. А у нее на лице такое выражение, словно она плевать хотела на все на свете, будто ей известно что-то такое, чего не знает больше никто.

Папаша тяжело вздохнул, отворяя калитку. Если у него, испитого мужика с седой щетиной, одна фотография этой девчонки вызывает подобные эмоции, то что же тогда творится в голове у Тимы? Однако на улице мысли о сыне и племяннице немедленно испарились, уступив место гораздо более серьезным переживаниям. Одного взгляда на окружающий мир было достаточно, чтобы понять: за ночь произошла трагедия. Под сердцем что-то неприятно кольнуло, Папаша прижал руку к груди и опустился рядом с забором на корточки, все еще отказываясь верить в произошедшее.

«Ешкин Кот» был закрыт. И похоже, что навсегда. Рабочие в перепачканных известью спецовках, чертыхаясь, снимали тяжелую вывеску. Сквозь витрину уже не было видно ни барной стойки, ни знакомых до слез утренних завсегдатаев - лишь удручающая, на все готовая пустота, похожая на брошенную женщину, да голые стены, возле которых возились со своими лестницами и ведрами бессердечные маляры.

Папаша Грез не покидал пределы квартала уже второй год после смерти старшего сына и последовавшей за ней смерти жены. Мир, начинавшийся за перекрестком, не то чтобы пугал его, он был вопросту невозможен, невыносим. А без утренней порции алкоголя даже оставшийся от него маленький островок стремительно терял свои совместимые с жизнью свойства. В холодильнике, правда, стояла бутылка шампанского, которую Папаше как лучшему клиенту подарили на Новый год в ломбарде. Но эта розовая газированная жидкость была настолько мерзкой на вкус, что его мутило при одном лишь воспоминании о роковой этикетке.

- Бред какой-то… - вздохнул Папаша и направился к миловидной девушке в строгом деловом костюме, которая следила за действиями рабочих, одновременно записывая что-то в лэптоп.

- Кхм, - кашлянул он, тактично стараясь дышать ниже линии ее подбородка.

- Миледи, я прощу прощения, а что теперь будет на этом месте?

- Детский сад, - ответила та. - Здесь будет частный детский сад.

- Ну да… - машинально повторил Папаша. - Детский сад… Конечно же… А вы не подскажете тогда, где тут ближайший кабак?

Девушка равнодушно посмотрела куда-то мимо его глаз: - Ничем не могу вам помочь.

- Согласен, - кивнул Папаша. - Чертовски верное замечание… - добавил он уже тише.

Слова его утонули в грохоте - двое загорелых, мускулистых рабочих в ярких комбинезонах прикатили к бару компрессор, и теперь один из них отбойным молотком вгрызался в жаркий асфальт, а другой, совсем еще молодой парень, ломом расширял ползущие трещины. Стояла середина сентября, однако солнце изливалось на землю с такой безудержной щедростью, что жители окрестных домов по одному выбирались на улицу, захватив с собой покрывала, и располагались отдыхать на газоне, не обращая внимания на шум компрессора. Иногда рабочие делали перекур: тогда в дрожащем от знойного марева воздухе воцарялась тишина, и было слышно лишь, как где-то вдали ухала штука, забивающая сваи: гулкие мерные удары - дууудж-туу… долгая выжидающая пауза… дууудж-туу.

- Хорошие девочки кушают дома! - раздался рядом с Папашей чей-то раздраженный голос.

Крупная женщина с искаженным от злости лицом тащила за собой сопротивляющуюся девочку, скорее всего, свою дочь. Пухлые ножки в белых гольфах, щеки с неравномерным здоровым румянцем. Даже чересчур здоровым, такой почему-то всегда раздражает. Девочка уже растянула рот в беззвучной обиженной гримасе, подразумевающей отчаянный громогласный вопль секунды через три-четыре, однако компрессор успел зареветь раньше нее.

- Хорошие девочки - кушают дома. А плохие девочки, значит, кушают везде… - рассудительно заключил Папаша.

Плохих девочек на газоне оказалось немало. У них были бутерброды со свежими листьями салата и куриным мясом: белым и упругим темным. И пупырчатые огурцы, разрезанные надвое и иссеченные лесенкой неглубоких надрезов - чтобы соль лучше впиталась в водянистую мякоть. У плохих девочек было все: молодость, солнце и чужие нескромные взгляды. У некоторых даже было пиво.

Одна из плохих девочек безвольно лежала на траве и смотрела на этикетку зеленой литровой бутылки Sprite, на треть еще полной нагревшегося от солнца лимонада с почти выдохшимися пузырьками. Ей очень хотелось пить, но солнечная лень настолько завладела ее телом, что даже думать о том, чтобы подняться, открыть бутылку, сделать глоток… нет, даже думать об этом было немыслимо. Плохая девочка чуть подтянулась и ткнулась носом в Sprite. Пить от этого меньше хотеться не стало, зато бутылка потеряла равновесие и покатилась по траве. Плохая девочка успела схватить ее дно зубами, несколько раз укусила, снова ткнулась носом - нет, безрезультатно, до лимонада так было не добраться.

Дууудж-туу! - ударила свая.

Папаша все шел и шел вперед, он миновал сначала первый перекресток, затем второй. Никто не видел этого, но он шел не по городу, а по пустыне, зачерпывая разбитыми за годы путешествия ботинками горячий песок. Он обманывал тело, уговаривая его, что пройдет еще чуть-чуть - и упадет вон у того скелета верблюда, виднеющегося вдали, но, добираясь до него, не останавливался, а шел дальше, выбирая новый ориентир: светофор или занесенную песком бутылку, в которой не оказывалось ничего стоящего, кроме джинна, который с хохотом уносился в небо, проглатывая по пути солнце и звезды. И каждый раз тело вновь верило и давало новых сил. Папаша шел сквозь пыльную бурю, прикрываясь рукой от искушений, которые многокилометровыми караванами шествовали мимо, как облаком, окутанные мириадами тончайших перышек соблазна.

Перышки щекотали ноздри, попадая в кровь, ласкали кожу, и все труднее было устоять перед призраками смуглых тонкобедрых танцовщиц и сладчайшим вином, перед смехом давно забытых друзей и музыкой богов, чарующей слух тончайшими переливами - все было рядом: достаточно только свернуть с дороги и упасть в канаву. Однако ничто не могло соблазнить Папашу Греза - от него одного сейчас зависела судьба мира. Он один знал, что нужно делать. Он совершал подвиг. От умиления к самому себе на глазах у Папаши выступили слезы. Все, о чем люди мечтали с начала времен, было там - в деревянном домике с вывеской «ПРОДУКТЫ». Папашу озарило сразу же, как только он увидел ее.

- Мужчина, вам чего? - спросил уставший голос из-за кассы.

- Мне?.. Мне, пожалуйста, чтобы все на свете стали счастливыми, чтобы люди дружили между собой, чтобы не было боли, скуки и страдания, чтобы…

- Семьдесят пять рублей, - оборвала его продавщица.

- У меня только двадцать.

Продавщица пожала плечами:- Ничем не могу помочь…

Дууудж-туу… Дууудж-туу…

Автобус бесшумно причалил к остановке под грохот отбойного молотка. Тима несколько раз ущипнул затекшую в долгой поездке ногу, вдохнул свежий воздух, который хлынул из открывшейся двери в салон, полный бензиновых паров и неприятного запаха кожаных сидений, нагревшихся в пути. Недовольно посмотрел на молодого человека, который сидел впереди вполоборота и не сводил глаз с Риты.

- Телефон я не могу оставить, потому что у нас его нет, - сказала та. - Это очень неприятно, когда кто угодно может позвонить в любой момент. Отвратительное ощущение. А что касается женщин. я рекомендую вам с ними не связываться - пустая трата времени, тем более что у вас не так уж много его осталось. Вы знаете, что скоро умрете?

- Нет, - улыбнулся молодой человек, - и сколько же мне осталось?

- Два-три месяца. Насильственная смерть вдали от дома. Но если уж вам так нужны напоследок женщины - нет ничего проще. Послушайте лекции в планетарии, купите несколько книг по астрономии, карту звездного неба. Потом езжайте куда-нибудь на юг. Представьте: вы сидите с женщиной на пляже, рассказываете ей про звезды, ваши губы рядом… Очень удобно. Хотя вообще-то вам нужны не женщины, вам нужно как можно скорее ехать в Афганистан.

- Почему в Афганистан?

- Вам лучше знать. Так, Тим, это ведь наша остановка. Ну все, пока, приятно было пообщаться! Дууудж-туу…

- Придурок какой-то, - сказал Тима, отворяя калитку.

- Ну и что… - пожала плечами Рита, - зато нескучно было…

- О, смотри, смотри! - мальчик вытянул руку, показывая в глубь двора.Там, у газовой трубы, идущей вдоль стены, возился Папаша.

- С каких это пор у него появился галстук? - спросила Рита.

- Это не галстук, - пояснил Тима. - Это ремень. Он на нем повеситься хочет.

Папаша Грез действительно сделал на кожаном ремне петлю и просунул в нее голову. Свободный конец он перекинул через трубу и теперь с силой тянул его вниз, видимо, пытаясь вздернуть сам себя. На земле рядом с ним стояла полупустая бутылка розового шампанского.

- Бред какой-то! - сказал Папаша, когда они поравнялись с ним.

- Привет, пап! - крикнул Тима.Папаша обернулся и посмотрел на них с видом человека, для которого повеситься на собственном ремне в обеденный час - такое же привычное и естественное дело, как, например, чистка зубов.

- Здорово…

- Салют, дядя Рома!

- Миледи… Как зачет?

- Так… - Рита неопределенно пожала плечами.

- Мы, пожалуй, не будем тебе мешать…

В прихожей их встретила старая персидская кошка с ободранной спиной. Под глазами у нее вылезла шерсть из-за частых расчесов лапами. Кошку звали Плаксой. Как только они вошли, кошка бросилась к Рите, закружилась восьмерками вокруг ее ног, оставляя на них длинные серые волосы.

- Плакса, отстань! - девушка поддела кошку носком сапога и выставила за порог, хлопнув дверью. В ответ та изошлась истеричным утробным мяуканьем. В долгих, пронзительных воплях животного, доносившихся с улицы, слышалась такая глубокая тоска и надрыв, что Рите стало по-настоящему жалко облезлого монстра.

- Что, тяжело тут тебе одной? - спросила она. впуская кошку назад. - Точнее, вдвоем…

Плакса запрыгнула на стул и уселась там с видом, который отчетливо говорил, что ее, конечно, оскорбили в самых ее лучших чувствах, но она все равно всех прощает.

В гостиной Рита выдвинула из-под телевизора большую коробку со старым хламом и принялась там что-то искать. Наконец, выудила со дна видеокассету и показала ее Тиме.

- Что это?

- Сейчас увидишь, - Рита включила воспроизведение.На экране телевизора появилась их старая детская: Тим с братом Китом, года два назад, прилежно сидят на диване, а прямо перед камерой, спиной к ним, стоит мама.

- Ну что, заработало? Дорогой, я уже могу говорить?

- Да! Поехали! - доносится голос Папаши.

- Сестренка, привет! Прости, что у нас так и не получилось приехать к вам в этом году, так все закрутилось. Кит две недели провалялся с воспалением легких, в общем, сама знаешь, как это бывает - откладываешь, откладываешь, а в результате все проходит мимо. Но мы решили записать вам послание на видео! Надеюсь, вы не будете такими же засранцами, как мы, и отправите своих к нам в гости на каникулы. Ребята их очень ждут. Ты будешь смеяться, но Тима, по-моему, влюблен в Риту. А что, знаешь, как в романах - юноша, его прекрасная кузина на несколько лет старше, записочки, беседки. Ах. Ну так вот, он вчера залез на шкаф с ее фотографией и пел какую-то милую песню про нее, на ходу, видно, сочинял, но с большим чувством, ты бы слышала. Теперь я понимаю, почему она с ним так возится…При этих словах Тим на заднем плане корчит недовольную рожу ребенка, который сам не поймет, чего больше стесняется - мамочкиной бестактности или каких-то своих воспоминаний. Кит торжествующе дает ему подзатыльник, Тима бьет его ногой в живот, начинается потасовка, но мама ничего не замечает.

- Да, знаешь, во вторник их классная отозвала меня в сторону и сказала, что Тим - самый настоящий вундеркинд, и даже по секрету посоветовала отдать его в другую школу, потому что в этой ему не смогут дать всего того, что ему нужно. Ромка, конечно, смеется надо мной, говорит, что все матери видят в своих детях, особенно в младших, гениев…

На заднем плане Тима встает на голову, прислонившись спиной к стене. Кит ударяет его ногой по яйцам, и вундеркинд беззвучно складывается пополам. Слышно, как Папаша, снимающий все это на камеру, пытается сдержать смех.

- А Кит… - чувствуется, как тон мамы становится более спокойным, даже немного разочарованным, но она изо всех сил пытается не показать этого, - Кит недавно выиграл соревнование по плаванию. Его вообще из бассейна за уши не оттащишь.

Тут уж на голову встает и Кит. Причем крайне предусмотрительно, как более опытный мужчина - яйцами к стене. Тим же, злой и мстительный, хватает его штаны за пояс и подтягивает их наверх. на колени, так, что становится видна белая задница Кита.

- Я еще не встречала более воспитанных мальчиков, чем мои, - продолжает хвастаться мама. - В этом, конечно же, большая заслуга Ромки. Но и у мальчишек, уж поверь мне, есть внутри крепкий нравственный стержень, чувство такта, благородство: такому не научишь, это либо есть в человеке, либо нет.

На заднем плане Кит дрыгает ногами и стучит ладонью по своей голой жопе.

- Это точно! - смеется перед телевизором Рита и треплет Тиму по волосам.

- Благородство - ваш конек!

Изображение начинает дергаться вверх-вниз - это Папаша наконец не выдерживает и заходится в приступе хохота во время съемки. Мама поворачивается к детям:

- Тима! Кит! Что вы делаете! Камера выключается.

- Твоя мама выкинула эту кассету, - говорит Рита. - А я подобрала. Записывала потом… ну, всякие свои штуки записывала. Неважно! Сейчас, тут еще есть, надо перемотать. Лучше отвернись. Или ладно, я в невидимом режиме. Вот, 28-я минута…

На экране появляется скачущее изображение: болотные сапоги, затем брезентовая штормовка, чья-то рука держит две удочки, камера переворачивается: появляется лицо Тимы на фоне соснового леса.

- А сейчас очередная сцена документального блокбастера «Мой брат - кретин!» - говорит он в камеру, которую держит в вытянутой руке.

- Режиссер и оператор - Тима Грез. В главной роли - звезда экрана, любимец бабушек, повелитель зассанных матрасов, наш дражайший и несравненный Кит Грез.

Камера вновь переворачивается, вокруг мелькают сосны, сухая хвоя на земле, рябящая зелень папоротников. Кит идет вперед, сгибаясь под тяжестью огромного бревна, которое он зачем-то несет на плечах.

- Кит, будьте так любезны, расскажите нашим зрителям, зачем вам это бревно? - спрашивает Тим, строя из себя телерепортера.

- Отвали!

- Ну серьезно, зачем вы тащите его уже… - Тим снова разворачивает камеру, чтобы продемонстрировать, как он смотрит на часы. - Уже полтора часа!?

- Надо! - сердито бросает Кит. - Я буду делать тотем!

- Тотем?!

- Священный Тотем!

- Ага. Насколько я понимаю, Священный Тотем должен защитить вас от Таба Циклона?

- Да!

- А что такое Таба Циклон?

- Я не знаю.- Простите за бестактный вопрос, а нельзя было найти бревно для Священного Тотема, который защитит вас неизвестно от чего… ну, скажем, найти его чуть поближе к дому?

- Нельзя! Нужно именно это бревно!

- Разумеется. Вопросов больше нет.

Кит проходит между двумя деревьями, и бревно застревает между ними. Ему бы просто отойти назад и развернуться, пройти боком, но он лезет вперед, покрасневший от злости, бревно глухо ударяется о стволы молоденьких сосен, сдирая с них золотисто-коричневую кору.

- Интеллект моего брата может поначалу потрясти неподготовленного зрителя! - комментирует сцену Тим. - Ведь он лишает девственности! Он может все!

Бревно действительно должно было бы быть короче раза в два, чтобы Киту удалось пройти между соснами, но он упорно рвется вперед, не желая обходить препятствие.По экрану телевизора идут помехи, изображение проносится кадрами снизу вверх, какое-то большое неясное пятно телесного цвета.

- Так, это не то, это не смотри, - Рита поспешно нажимает на STOP, перематывает назад.

- Хочешь. еще раз про благородство посмотрим?

- Бред какой-то, - доносится из коридора привычная папашина присказка.Следом в гостиной появляется и он сам. Во рту дымящаяся сигарета, в руках - практически пустая бутылка шампанского с коричневой этикеткой вина там осталось на два-три глотка. Он заходит и смотрит на маму, которая застыла в телевизоре на стоп-кадре со смешно скошенными глазами.

- Заросло уже все, наверное… - говорит Папаша.

- Что?

- Да на кладбище, говорю, заросло все. Давно уже не были. С июля, так ведь? Может, съездим как-нибудь? В следующие выходные, а? Как раз два года будет… Да и Яночка с Аней обещают прилететь…

- Не знаю, пап. Может, ты сам съездишь?

- Ну да… Вы меня вообще не слушайте. Я же понимаю, это я просто… Им-то что уже… Да и вам голову забивать. А я-то… Ну и вот…

Столбик пепла ломается у основания сигареты под грузом собственной тяжести падает на ковер. прихватив с собой тлеющие остатки табака.

- Знаете, ребята, я тут подумал… - Папаша замолкает, глядя, как от красного уголька по ковру начинает расползаться дымящийся ожог.

- Что подумал, пап?

- Я? А, ну да, я тут подумал… Раз уж я все равно никуда не гожусь, то надо бы вам хоть заработать на мне денег.

- И каким же образом? - спрашивает Рита.

- Очень просто. Вам надо застраховать мою жизнь.Он допивает розовое шампанское прямо из горла, морщится и ставит пустую бутылку на пол рядом с телевизором.

- Дядя Ром, ты не обижайся, но тебя согласятся застраховать разве что от того, что тебя НЛО украдет, - говорит Рита.

Папаша долго смотрит на ее губы, потом на копилку Тимы. Тяжело вздыхает и выходит в коридор.

- Бред какой-то… - вновь доносится оттуда.

ДЕВЯТЬ ОТВЕТОВ

Когда в дверь профессора Быданова позвонили, тот сидел на полу в гостиной и задумчиво теребил вывалившуюся паркетину, на поверхности которой были уже едва различимы следы лака. Голоса в голове профессора говорили, что он все делает неправильно. Всего было четыре голоса, их наводил специальный прибор, встроенный спецслужбами в телевизор. Голоса дежурили посменно, сейчас была очередь старушки. «Ты должен жениться на Жанне! - твердила она. - Ты должен жениться на Жанне!» Старушка была не самым плохим вариантом, по крайней мере, она не ругалась матом. Хотя ее намерение непременно женить профессора на своих постоянно меняющихся фаворитках несколько утомляло. В дверь снова позвонили, на этот раз уже настойчивее.

Профессор прошлепал через длинный коридор, босые ступни неприятно липли к холодному паркету. По привычке остановился у зеркала в прихожей, хотя оно не радовало его вот уже лет двадцать. Вместо лица - какой-го обрюзгший серый корнеплод. Экскаваторные складки челюстей, переходящие в зоб подбородка. Мутные маленькие глаза, сросшиеся брови. Может, и правда жениться на Жанне, пока еще не поздно?

Быданов прильнул к глазку, но ничего не увидел - похоже, его прикрыли ладонью с другой стороны.

- Кто там? - спросил профессор.

За дверью молчали.

«Лучше сам открой», - посоветовала старушка и спешно удалилась, шурша многочисленными юбками.

Через несколько секунд Тима и Рита, поднырнув под рукой философа, пробрались в гостиную и изучали его жилище. Громоздкая лепнина на потолке была покрыта мелкими трещинами и слоем непонятно откуда взявшейся копоти. Старое пианино придвинуто к стене, вокруг штабелями сложены прямоугольные свертки, упакованные в грубый серый картон с масляными разводами - видимо, тираж одной из научных монографий философа. За окном прогрохотал трамвай, заставивший звонко задрожать пыльные двойные стекла. В пустом пространстве между ними Мирно покоились кверху лапками засохшие комары и мухи - внушительная коллекция нескольких сезонов.

- Интересно, а зачем ему носок на люстре?

- Не знаю. Может, он ему счастье приносит? - предположил Тим.

- Ага! В личной жизни…

- А в чем, собственно, дело? - спросил Быданов, догнав друзей в гостиной. - С кем имею честь?

Философу никто не ответил: Тима уже раскачивался в стонущем от старости кресле-качалке, а Рита успела расковырять один из серых свертков и теперь с неподдельным интересом рассматривала объемный труд профессора.

- Кхм-кхм, - кашлянул философ, пытаясь привлечь внимание посетителей. - Так по какому, собственно, поводу…

Рита протянула философу экзаменационный листок, посреди которого красной ручкой было выведено: «Незачет! Профессор Быданов».

- Это вы написали?

- Позвольте… - философ взял листок в руки и, близоруко щурясь, поднес его почти к самым глазам. - Так-так… Да, я.

- И чем же вам не понравилась работа этой девушки? - спросила Рита.

- Кхм… - Быданов машинально оттянул больщими пальцами рук свои широкие клетчатые помочи и тут же отпустил их. Подтяжки громко хлопнули о грудь профессора.

- Она не раскрыла сущность герменевтики. Герменевтического подхода.

- Кого-кого? - переспросил Тима.

- Герменевтики, - почему-то смутившись, повторил Быданов и растерянно опустился на край выдвижной кровати.

Повисла долгая пауза. Было слышно лишь, как скрипит кресло-качалка да над кладбищем насекомых бьется о стекло муха, утомленная жарой и нудной бесперспективностью своих действий, очевидной для всех, кроме нее самой.

Тима заметил, что профессор как-то странно косится на него. Быданов кусал нижнюю губу и раздраженно заламывал ладони, будто бы с каждой новой секундой из его тела испарялась спинномозговая жидкость или происходило еще что-то, доставлявшее ему невыносимые муки.

- Что-то не так? - спросил мальчик философа.

- У вас на плече пушинка.

- Чего? - удивился Тима.

- Пушинка. На футболке, на плече. Вот здесь. Можно я сниму?

Тима брезгливо покосился на профессорскую руку, тянущуюся к его плечу. От нее неприятно пахло старческим мускусом. Мускус накладывался на затхлый запах мелкой бумажной пыли, которая циркулировала по давно не проветриваемой квартире.

- Вот так, оп-па… Не могу терпеть, когда неаккуратно…

Тима поспешно слез с кресла и отошел подальше от Быданова.

- Так значит, герменевтика… Рита, ты знаешь, что такое герменевтика?

Девушка молчала, увлеченная чтением монографии.

- Рита!

- А? Что?

- Ты знаешь, что такое герменевтика?

- М-мм… Да, знаю. Это философская такая штука.

- Ты что, философ? - спросил профессора Тима.

- Философ, - обреченно вздохнул тот.

- Ну хорошо, и в чем же тогда суть герменевтического подхода?

Профессор вдруг испытал давно забытое ощущение - будто бы он студент, безнадежно заваливающий экзамен, и преподаватель дает ему последний шанс, задавая неприлично простой вопрос. Он поднялся с кровати и с нескрываемым возбуждением принялся мерить шагами гостиную. С каждым новым шагом он чувствовал себя все увереннее.

- Молодой человек, это беседа не на час и не на два… - Быданов остановился, вновь продел большие пальцы рук под помочи и принялся едва заметно раскачиваться на носках взад-вперед, привычно входя в лекторский тон.

- Тут нужно начинать с истоков, рассма…

- Ясно! - оборвал его Тима. - Рита, а ты можешь быстро объяснить?

- Конечно, могу, - ответила девушка.

- Ну, тогда рассказывай.

- Да-с… - вмешался уязвленный профессор. - Интересно было бы послушать…

- Хорошо, я расскажу, но только давайте договоримся: если я правильно все объясню, вы, Никанор Петрович, поставите мне зачет, - Рита помахала в воздухе листком с работой.

- Поймите меня правильно, я бы никогда не попросила, но знаете, все эти допуски, пересдачи… Я так не люблю бюрократию…Быданов пристально посмотрел на Риту.

- А, да-да, - протянул он. - Да-да, припоминаю. Вы же моя студентка. Очень редко бываете, вот я и не узнал сразу. А насчет работы вы сами виноваты, - философ послюнил палец и открыл какую-то замызганную тетрадку, - видите, не хватает целых трех плюсиков, а вот тут, двадцать пятого апреля, даже звездочки нет - просто точка, да и то - зеленой ручкой, а не красной… Поэтому мне и пришлось снизить вам балл. Да-да… Ну что же, договорились… Если мне понравится - ставлю зачет. Начинайте!

- Хорошо. Итак, герменевтика. Представьте себе заброшенный деревенский туалет. Снаружи дверь закрыта на щеколду, а внутри, цепляясь ногтями за края дырки, висите вы, Никанор Петрович.

- Хм… - философ явно не ожидал такого стремительного начала.

- Именно так. Висите себе по колено в булькающей зловонной жиже, поцарапанные щеки и локти ваши саднят, уставшие пальцы мечтают разжаться, а вы непонятно зачем все перечитываете и перечитываете газетное объявление, которое прилипло к стенке выгребной ямы.

- Что еще за объявление?

- Не имеет значения. Главное, что вы, Никанор Петрович, совершенно уверены, что тайные смыслы, скрытые в этом объявлении, обязательно помогут вам выбраться.

- Ну хорошо, допустим, я представил… Так в чем же суть герменевтического подхода?

- А суть герменевтического подхода заключается в пузырях, которые поднимаются со дна этой зловонной жижи…

- Нет, это спорно! - сказал Быданов после долгого размышления. - Рациональное зерно в вашем утверждении, конечно, есть, но… может быть, пример вы выбрали не совсем удачный?..

- Хорошо, у меня есть еще один, - сказала Рита, - более доступный… В школе у нас был один мальчик, ну такой, немножко не в себе, - Рита выразительно посмотрела на Быданова, тот вновь смутился. - Звали его Гриша. И однажды на перемене, пока в классе никого не было, Гриша построил на парте замок из дерьма… С башенками такой, с балкончиками.

- Какие-то однообразные у тебя истории, - заметил Тима.

- Не перебивай… Когда перемена закончилась и все вернулись в класс, учительница не оценила Гришин талант и заставила его отнести замок в туалет…

Так вот, Гриша сгреб замок на школьную тетрадку и отправился выполнять поручение. Но замок понемногу стал растекаться и капать на пол. Гриша добрался до туалета, выбросил свое сокровище, обернулся и… Какой бы он дурак ни был, но понял, что за коридор в капельках дерьма никто его не похвалит. И тогда, именно тогда, Гриша интуитивно прибегнул к герменевтическому подходу, чтобы подчеркнуть важность Гришиного открытия, Рита подняла указательный палец вверх и даже посмотрела на него. Быданов последовал ее примеру и тоже посмотрел на палец девушки, будто бы за ним прятались ответы на все невысказанные вопросы, касающиеся его новых знакомых.

- Ну, так что же он сделал?..- Гриша разорвал тетрадный лист на множество маленьких клочков и принялся по очереди накрывать ими каждую капельку. Одна капелька - одна бумажка.

- Феноменально! - вдруг закричал Быданов, с восторгом глядя на девушку. - На каждую капельку дерьма наклеить по бумажке! В яблочко! Я бы никогда так доступно объяснить не смог… Никогда! Очень вы красочно рассказываете. И очень верно. Вас бы к нам в университет, преподавать… Ах, ну да… Нет, это положительно превосходно. Положительно! Хотя, конечно, три плюсика… А, гулять так гулять: давайте скорее зачетку!

Рита благодарно улыбнулась философу. Потянулась, подняв вверх свои узкие запястья. Перехватила взгляд Тимы, который беспокойно смотрел на часы.

- Шесть часов, - сказал мальчик. - Сейчас новости начнутся.

- Нас там должны показать, - доверительно сообщила Рита профессору. - Мы денег немножко украли, - она кивнула на рюкзак Тимы и направилась к телевизору. Включила его, утопив в передней панели овальную черную кнопку.

«Все дело в том, что у нее нет иноземной ауры!» - донесся из ожившего динамика хриплый мужской голос.

- Нет-нет! Ни в коем случае! - профессор бросился к телевизору и выключил его еще до того, как изображение на экране окончательно прояснилось. - Не включайте! Нельзя включать!

- Почему? - удивилась Рита.

- Поверьте, на это есть причины, - неохотно сказал Быданов.

Ответ профессора Риту явно не удовлетворил:

- Расскажите, мы настаиваем! Я же вам рассказала про герменевтику…

- Ну, хорошо… Хорошо… - Быданов осторожно пробрался к электрической розетке и вырвал из нее силовой кабель, идущий от телевизора.

Затем подумал еще немного и развернул телевизор экраном к стене. Бордовая атласная подстилка под ним пошла широкими складками.

- Они установили туда специальный прибор! - шепотом сказал профессор. - Они хотят, чтобы я женился!

- Кто это «они»? - удивилась Рита.

- Движение «За вырождение нации»?

- Нет! - профессор зажмурился и яростно замахал перед собой раскрытой ладонью, будто бы стирая невидимой тряпкой последнюю фразу девушки. Затем красноречиво указал пальцем вверх и на выдохе произнес.

- Спецслужбы!

- Глупости! - сказала Рита. - Спецслужбы уже давно не встраивают такие приборы в телевизоры. Это слишком хлопотно и дорого. Пять лет назад в Коломягах целый комплекс построили. Полукилометровая такая коробка без окон и с вентиляторами. Она на весь город работает и еще часть Ленинградской области захватывает, до Петродворца. Так что телевизора вы совершенно напрасно боитесь!

- Правда? - с надеждой спросил профессор.

- Конечно! - успокоила его девушка. Телевизоры тут абсолютно ни при чем. А вы столько всего теряете! Мне кажется, давно уже пора отменить школы и университеты. Самые ценные знания люди получают именно благодаря телевидению.

- Это какие же, например, ценные знания? - заинтересовался Быданов.

- Например… - Рита ненадолго задумалась. - Ну, например, если ребенок случайно проглотит стиральный порошок или какое-нибудь чистящее средство, то его ни в коем случае нельзя отпаивать водой…Быданов открыл рот, потрясенный новой информацией.

- Такого ни из одной книги не узнаешь, - продолжала девушка. - Книги вообще давно пора запретить, их какой только сброд не пишет, а люди всему верят. Я недавно нашла на подоконнике в подъезде книгу некоего Гельмонта, он философский биолог или что-то такое, в общем, ваш коллега. И вот он писал, что мыши появляются из человеческого пота. Он это экспериментально доказывал: вечером клал в шкаф свою потную рубашку и горстку пшена - а на следующий день в шкафу появлялись мыши… Вы, наверное, тоже какую-нибудь похожую теорию выдумали? О чем в вашей книге написано? - Рита вновь взяла с пианино монографию профессора. «Смерть Автора. Быданов Н. П.». Ну кому это все нужно? Занудство какое-то…

- А про что там написано? - спросил Тима.

- Про смерть автора, - охотно ответила девушка. - Что автор умер и остался только один читатель, дескать, что хотел сказать автор - уже не важно, важна лишь интерпретация.

- Подожди-подожди! - остановил ее Тима. - Быданов, ты чего, серьезно так думаешь?

- Ну. В общем, да… - как-то не очень уверенно ответил философ. - Но это ведь не я придумал. Я, кхм, систематизировал, что ли…

- Да ты охуел! - взорвался Тима. - Как ты вообще можешь думать что-то, если тебя самого придумали! Тебя Даня придумал, автор вот этого всего, а ты говоришь, что он умер?

- Я… Не знаю… Я… Меня…

- Что меня? - передразнил философа Тима. - Да знаешь, что Даня думает обо всей этой твоей смерти автора?

- Что? - оживился Быданов. Любое мнение по поводу его работы было профессору небезразлично.

- Он на нее хуй клал!

Рита демонстративно заткнула уши средними пальчиками и укоризненно посмотрела на Тиму.

- Как это? - удивился профессор.

- Очень просто. Без всяких интерпретаций, а по-настоящему, совершенно буквально - взял и положил на нее свой авторский хуй! Причем не очень чистый, потому что воду горячую отключили.

- У меня тоже отключили, - растерянно произнес философ, - а с чего вдруг, осень ведь уже… Наверное, авария…

- Неважно, - отмахнулся Тима. - Главное, что автор, о смерти которого ты написал, и сейчас кладет на все это хуй. Вот, сам посмотри! - мальчик показал пальцем на монографию, которую Рита держала в руках. Вернее, на сиротливое пустое пространство, которое девушка все еще обнимала пальцами. «СМЕРТЬ АВТОРА» куда-то исчезла. На пианино ее не было, на полу тоже. Куда могла за одно мгновение испариться объемная монография, Быданов решительно не понимал.

- В общем, так… - Рита ласково положила руку философу на плечо. - Вы же теперь сами знаете, что делать?

- Что? Делать? - потерянно спросил профессор.

- Как это что? - Рита искренне удивилась непониманию философа. - Застрелиться, конечно же! Вот вам пистолет, - девушка расстегнула молнию на рюкзаке и достала оттуда оружие. Следом из рюкзака высыпалось на пол несколько бумажек: какие-то иностранные деньги, на каждой купюре был изображен портрет приятной пожилой женщины в короне.

- Застрелиться? - тихо переспросил профессор, ощутив в руке холодную, емкую, зовущую тяжесть.

- Ну, разумеется! Что же вы все вопросы задаете, вы же ученый, вы ответы должны давать! А у вас там в обойме девять замечательных ответов!

- Восемь, - почему-то смутившись, поправил ее Тима.

- А, ну да, восемь… Восемь замечательных ответов. Себе на все вопросы ответите и коллегам своим заодно. Я думаю, вы сами знаете, кому нужно.

- Да. Знаю! - неожиданно обрадовался профессор.

- Отлично! - подбодрила его Рита. - Тогда вперед! А то нам ночевать негде. Мы тут у вас остановимся пока, вы же не возражаете?

- Нет! Конечно же, нет! - в глазах профессора начали разгораться угольки фанатизма. - Располагайтесь. Будьте как дома… Только подумать - восемь ответов. Уж будьте спокойны, я им всем… - профессор восторженно потряс пистолетом перед лицом Риты. - Я им всем отвечу! Всем этим дармоедам! Всей этой кафедре методологии.Быданов в необычайном возбуждении выбежал на лестничную площадку, но затем впопыхах вернулся назад, держась рукой за левый бок и тяжело дыша.

- Совсем забыл, - отрывисто сказал профессор. - Если со мной что-нибудь случится… То вы уж сделайте одолжение… Тут у меня… Я сейчас… - он подошел к стоящему в коридоре холодильнику и после долгих манипуляций извлек из него закрытую трехлитровую банку. Внутри банки из полузамерзшей зеленой жижи торчали останки сетчатых крыльев и членистых ног, по которым ползал одинокий темный кузнечик невероятных размеров.

- Вы это едите? - спросил Тима, который вдруг проникся к профессору уважением и оттого даже перешел на «вы».

- Нет, это, наверное, какой-то философский эксперимент, - предположила Рита. - Тут, похоже, целая банка саранчи была, но самая большая всех съела.

- Это изоляция! - строго сказал профессор. - Защита, чтобы не размагнитили, - он выразительно покосился на телевизор. Затем осторожно открыл банку и, засунув в жижу руку, извлек оттуда видеокассету, упакованную в герметичный полиэтиленовый пакет.

- Это вам! - сказал он, протягивая кассету Рите.На пол при этом тягостно шлепнулась большая зеленая сопля, ощетинившаяся ледяной кристаллической кашицей.

- Спецслужбы? - понимающе спросила Рита, на вытянутых руках подставляя под видеокассету еще один пакет.

- Да, - кивнул Быданов. - Если это попадет в прессу - спецслужбам будет очень плохо. Им конец. Тут у меня есть одна визитка. Сейчас… Костя Никитин. Мой хороший знакомый, журналист. Я вас умоляю, обязательно передайте ему эту кассету. За мной постоянно наблюдают, а вы люди новые, так что шансов у вас больше. Нельзя, чтобы эти материалы пропали. Кассету нужно растиражировать и показать всем.

- Никитин? - переспросила Рита. - Тот самый Никитин из «Мародеров»?

- Так вы его знаете?

- Да нет, просто читали кое-что… Не беспокойтесь, мы обязательно с ним свяжемся, нам он тоже очень нужен! Кстати, а можно вопрос? Зачем вам носок на люстре? Это что, талисман?

- Нет, - грустно вздохнул Быданов. - Носок - это декаданс.

Профессор вновь выбежал на лестничную площадку и понесся вниз по лестнице, шлепая босыми ногами по бетонным ступеням. Шлепки постепенно удалялись, затихали объемным звуковым рисунком, повторяющим зигзаг лестничных пролетов.

- Вот псих, - сказал Тима, когда где-то далеко внизу лязгнула магнитным замком дверь подъезда. - Ну зачем он нужен спецслужбам? И кузнечики эти еще… - мальчик накрыл крышкой банку, от которой понемногу уже стал распространяться подозрительный запах.

- Это все из-за климата, - сказала Рита, листая монографию Быданова. - Каждый, кто живет в этом городе больше 5 лет, обязательно сходит с ума.

Вжжж… Вжжж… Вжжж… На пианино завибрировал мобильный телефон, в спешке забытый философом. Радуясь новому пойманному сообщению, как живой, пополз к краю. Тима поймал его уже на лету.

- Что там? - Нетерпеливо спросила Рита. - Надеюсь, что-нибудь личное? Какая-нибудь беременная первокурсница?

- Не совсем, - сказал Тима, задумчиво глядя на отвернувшийся к стенке телевизор.

- А что тогда?

Мальчик молча протянул ей мобильник. Простой рубленый шрифт, лаконичная фраза.

«Ваши географические координаты успешно определены».

ЗВЕЗДОЧКА

В картонной коробке рядом с проходной спала маленькая лохматая дворняжка, обняв лапами недоеденную сосиску. Грязная серая шерсть дворняжки свалялась, кое-где сбилась в колтуны. Когда друзья прошли мимо нее - собака встревоженно подняла голову, но тут же успокоилась, проводила их печальными глазами.

- Это сучка Луша, - сказал охранник, пропуская Риту вперед, - местная куртизанка…

Они поднялись по лестнице на третий этаж, а затем долго шли за охранником по длинным коридорам, которые образовывали собой что-то вроде пчелиных сот. Шершавые стены были покрыты граффити: разноцветными, перетекающими друг в друга объемными лентами. Из-за этих рисунков и бегающих туда-сюда с папками озабоченных людей создавалось впечатление, что они находятся в детской поликлинике. В воздухе даже царил особенный запах, похожий на больничный - густая смесь усталости, тревоги и фатальной бессмысленности всего происходящего.

- Чем тут пахнет? - спросила Рита. - Что-то такое очень знакомое, вот только не могу понять, что…

- Мыло, - сказал охранник, - в этом здании раньше была мыловаренная фабрика. А теперь здесь медиакомплекс.

- А туалет тут есть? - спросил Тима.

- Да, конечно. Вот там, видите, под часами. Потом догоняйте нас, вон по тому коридору, не ошибетесь.

В туалете Тима обнаружил трехметровую фотографию бомбардировщика «Ланкастер» над Дрезденом, встроенную в специальную нишу в стене, с разноцветной подсветкой, а также толстую анкету Gallup Media «Потребление и стиль жизни», которая заменяла в одной из кабинок бумагу. Большая часть листов в анкете была вырвана, а оставшиеся страницы посетители кабинки использовали в качестве дневника наблюдений и средства внутрикорпоративной переписки - для этих целей к корешку анкеты был привязан фломастер.

У коридора, на который Тиме указал охранник, одна из стен была совершенно прозрачной: за ней открывался вид на просторный ангар. В ангаре шли съемки суперпопулярного сериала, который чуть ли не круглосуточно крутили по одному из развлекательных каналов. За ярко освещенной коробкой декораций спали на матах рабочие; изможденная главная героиня готовилась выйти под объективы четырех камер, на подножках которых разъезжали операторы; а в глазах режиссера читались застарелые мысли о суициде, которые тонули в дымящейся миске доширака, стоящей на мониторе перед ним.

Следом открылся еще один ангар, в два раза больше прежнего. Он был набит таким количеством компьютерной техники и застывших перед ней в рабочем трансе людей, что больше походил на центр управления полетами. Персонал явно не раскладывал пасьянсы и не флиртовал в Сети, а напряженно работал на пределе своих возможностей - и все равно не укладывался в жесткие ежедневные дедлайны.

Коридор вывел Тиму в совсем небольшое по сравнению с предыдущими гигантами помещение. Конторка ресепшена сияла логотипом Marauders mag: солдат выбирается из разбитой витрины с женским манекеном под мышкой. Стоящая за конторкой девушка громко всхлипнула.

- Я желаю тебе, чтобы ты умер… - сказала она в телефонную трубку. - Я желаю, чтобы умерла твоя сучка! Мне тебя жалко… Почему ты называешь такими словами меня? Почему ты живешь по инерции?

Девушка надолго замолчала, выслушивая ответ своего собеседника. Еще несколько секунд - и заплачет. Но она все же справилась со своими эмоциями и холодно завершила разговор:

- Любомудров, если ты вчера не получил пиздюлей, это еще не значит, что у меня сегодня отличный день… Все, нам не о чем больше с тобой разговаривать. Пока! - она решительно бросила трубку и улыбнулась Тиме:

- Я могу вам помочь?

Обитателям маленькой редакции, разбитой на боксы синими перегородками, явно жилось веселее, чем телевизионщикам из соседнего ангара. Главный редактор растянулся на столе для совещаний: вместо редколлегий он ежедневно по часу избавлялся от стресса, стараясь полностью расслабиться. Редактор представлял себе, как маленькие человечки, заставляющие сокращаться его мышцы, бросают работу. В пальцах ног трудоголиков не находилось - человечки радостно покидали рабочие места, добирались до колен, подбивали работающих там, и так далее, пока волна анархии не смывала напряжение во всем теле.

Снаружи в это время особой трудовой активности тоже не наблюдалось. Верстальщики играли в Marauders - сетевую командную игру, в честь которой был назван журнал: небольшой отряд современных войск отправляется в прошлое и пытается завоевать какой-нибудь город или страну. Совсем недавно хитовым уровнем был Троянский конфликт, в который вмешивались два авианосца, отряд спецназа и танковая дивизия. Сейчас бой шел на улицах Москвы времен НЭПа: танк одного из дизайнеров гнался за отстреливающимся из маузера мужчиной в кожанке.

- Дэн, да чего ты паришься? - донесся до Тимы чей-то голос из-за перегородки. - Знаешь, какие тупые люди у нас рецензии писали?

- Даже я одну написал, - заметил проходивший мимо Тимы бородач.

- Вот видишь! Даже Лев одну написал… - обрадовался голос. - Ну так что, возьмешься? Отлично! Ко вторнику… Максимум в среду… Можешь обосрать, можешь похвалить, это без разницы…

Marauders mag издавался для иностранцев, сосланных по работе в Россию: страну холодную, жестокую и настолько иррациональную в своей отчаянной женственности, что разум европейцев и американцев пасовал, они справедливо не хотели ни понимать ее, ни верить в нее; каждый из них чувствовал себя резидентом на грани разоблачения, расстрела и кастрации в ближайшей подворотне. Днем на работе - какие-нибудь холодильники, утюги и фокус-группы с пиццей и сэндвичами за односторонним стеклом, вечером - безрассудные попытки оставить потомство перед лицом неотвратимой гибели. Каждая следующая ночь могла стать последней и поэтому проходила в алкогольном угаре («Expirienced hard drinkers wanted!» - сияли рекламой бары с полос Marauders), а также в беспрерывном поиске женщин, которые были единственным настоящим богатством этой опасной и непредсказуемой страны.

Никитин оказался болезненно худым высоким юношей с женственными манерами и интонациями. Жесткие седые кудряшки на голове, выступающий бледный лоб и узкий крючковатый нос делали его похожим не то на попугая, не то на умирающего от рака трансвестита, который твердо поверил в то, что вылечится, если перестанет щеголять в туфлях на шпильках и свернет из рисовой бумаги миллион Элтонов Джонов. Примерно так все обстояло: у Никитина была всего одна почка, зато целых две неизлечимые болезни - астма и сахарный диабет.

- Только, Дэн, давай без всякой этой замороченной чуши, которую ты любишь, - продолжал Никитин, - ну, про дрожащую лапку паука в детских пальцах и прочего… Пиши просто, доступно и коротко, чтобы любой идиот понял, то это вообще такое и нужно ли оно ему… Обещаешь?.. Ага, ну супер… Я? Да что я - нормально все, в отпуск вот собираюсь…

Охранник взял Никитина за плечо:

- Костя, тут к тебе пришли.

- Дэн, у меня посетительница… Конечно, красивая! - он галантно улыбнулся Рите. - Будешь себя хорошо вести, познакомлю!.. Только в среду крайний срок, ты понял?.. Да не вопрос, скажи, что ты от нас, Алена тебе все оформит… Ну давай, удачи…

Рита беседовала с Никитиным больше часа. Сначала тот недоверчиво ухмылялся, но когда Рита стала рассказывать ему о тех фактах его биографии, о которых не знал не только никто из его ближайшего окружения, но даже и сам Никитин уже давно предпочел забыть, Косте стало не по себе.

- Это все отсюда, - закончила Рита, доставая из сумки небольшую распечатку, исполосованную ядовито-оранжевым текстовыделителем, - только не спрашивай, откуда она у меня… Мне кажется, Костя, ты умный мальчик и должен понимать, что из-за вечных депрессий нашего с тобой общего приятеля, его, мягко говоря, специфичной фантазии и странных эстетических предпочтений все это может для нас очень плохо закончиться.

- Да уж… - мрачно протянул Никитин.- Костя, ты знаешь, где он живет?

- Нет, ну надо же такой свиньей быть! - с чувством воскликнул Никитин, ошарашенно листая распечатку. - Ведь все детство вместе провели… Что ему, трудно было мне вторую почку оставить? Букв, блядь, жалко стало?! А с котом, вы в курсе, что он с моим котом сделал? Да кто ему вообще такое право дал?! Мудак охуевший!

- Так ты знаешь, где он живет или нет?

- Конечно, знаю: Аллея Поликарпова, дом 8. Такая замызганная квартирка на первом этаже. На кухне фотообои про Карелию… Вот ублюдок все-таки!Никитин перевернул страницу:

- А это что за дерьмо?! Ну какие еще суворовцы?! Да это когда было вообще…- Там ниже и про меня есть.Никитин пробежал еще несколько абзацев и со смешанным чувством недоверия и восхищения во взгляде поднял глаза на Риту.

- А это правда? Рита пожала плечами:

- А про тебя, Костя? Правда?

Она положила ладонь на плечо Тиме, который изучал фотографию, приклеенную скотчем к одной из перегородок: шесть аквалангистов в черных гидрокостюмах повисли над водой на крестообразном подъемнике, как огромные резиновые морские коньки.

- Его нужно остановить, пока еще не поздно, - сказал Никитин.- Именно это я и пытаюсь донести до тебя уже второй час.

- Прямо сейчас поедем! Он дома, мы только что по телефону разговаривали. Одну минуту… Лев! Ле-е-ев!!!

Бородач, стоявший за столом, ломившимся от офисной техники, в ответ лишь раздраженно помахал скрученным в трубочку листком бумаги - не сейчас, занят, важный звонок, давай попозже. Он набирал чей-то телефонный номер, сопел в трубку, сбрасывал, набирал снова…

- Здравствуйте!!! - заорал он в трубку. - Наконец-то я до вас дозвонился! Хвала богам! Так… А как тут переключить на факс?

- А хуй тебе! - донесся чей-то ехидный голос из-за соседней перегородки.

- Фак ю! - радушно ответствовал бородач.Из-за перегородки высунулись руки невидимого оппонента с замысловато скрещенными пальцами: Фак ю четыре раза! - оппонент потряс руками, а затем сцепил пальцы в новой невероятной комбинации. - Нет - пять!

Вот так, видишь, тут зеленая кнопка… - помог Льву Никитин.

- Ага. Спасибо. Все, посылайте, я принимаю…Бородач с удовлетворением смотрел на выползающую бумажную ленту, покрытую мелким текстом. Он поправил ее немного, свесив через край стола, чтобы загибающийся край ленты не попал в приемную щель факса.

- Лев, ты куда машину поставил?

- А ты что, боец, покидаешь поле боя? Мы с ребятами на ночь останемся, сегодня все свободны, даже Дюшу жена отпустила. Будем брать Кремль! - он довольно потер руки, предвкушая грандиозную баталию. - Оставайся, Кость…

- Я сегодня не могу.

- Ну и зря! Битву столетия пропускаешь…

- Лев, я спешу!

- Ааа… Она у черного входа припаркована, справа от «Звездочки».

Во внутреннем дворике был разбит аккуратный английский газон; по сетке, натянутой на закопченные кирпичные стены, взбирался плющ. Рядом с одной из фабричных построек на массивной чугунной скамейке сидел мужчина в черной джинсовке, чем-то напоминавший коня, и потягивал пиво из банки, жмурясь на сентябрьском солнце.

- Да, Костя… - начала Рита. - Нас просили тебе кое-что передать.Никитин с сомнением посмотрел на сверток, покрытый жирными зелеными разводами.

- Это от Быданова? Конец спецслужбам?

- Точно.Журналист покачал головой, беззвучно пробормотав какое-то ругательство, и выбросил кассету в урну.

- А про какую «звездочку» говорил Лев? - спросила Рита.

- Экспериментальная реабилитационная клиника, - ответил Никитин, - для звезд шоу-бизнеса. Телевизионщики в прошлом году открыли, это им Марк подсказал. Очень удачная штука: и «звездочку» лечат, гонорары своим кадрам сбивают, и заодно что-то типа зоопарка устроили. - Никитин посмотрел на часы: - У них сейчас как раз групповая терапия, так что можем зайти, если хотите.

- Хотим…- Леш, это со мной, - сказал Никитин человеку-коню.

Тот лениво кивнул в ответ и открыл вторую банку пива, нагретая пена зашипела по алюминию.

Внутри постройка оказалась пронизана сложным лабиринтом узких коридоров. Никитин сказал, что по ним можно добраться практически в любую точку клиники, а полупрозрачные стены коридоров пропускают свет только в одну сторону.

- Марк вообще мировой мужик, - сказал Никитин, - помните сериал про Страшилу? Он уже давно им советовал некоторые сцены снимать как вид сквозь очки и накладывать на все это эффект линзы «рыбий глаз». Ну, знаете, когда все изображение сильно выгнуто в одну сторону. Гениальная идея, по-моему. И вот «Звездочка» еще…

- А сколько стоит билет сюда? - спросила Рита.

- Две-три сотни. Ну, между своих, разумеется. Родители часто заходят на детей посмотреть, смеются много, персонал благодарят, подарки дорогие дарят. Да вы сейчас сами все увидите… Точно, групповая терапия, блок 25-В. Вот сюда, направо. Пиво, чипсы, фисташки?

- Нет, спасибо.

За прозрачной стеной перед ними открывался плац, на котором выстроилась неровная шеренга пациентов в серых пижамах. Перед ними прохаживался взад-вперед отставной военный, похожий на пожилого преподавателя физкультуры, который вместо тренировочных штанов с пузырями и вечной шапки Adidas надел форму полковника сухопутных войск.

- Сейчас, погромче только сделаем… - Никитин покрутил ручку динамика.

- Ну и кто тут у нас звезда? - Полковник остановился напротив одного из пациентов - невысокого человека средних лет с длинными вьющимися волосами. - Ты, что ли, звезда?!

Пациент вздрогнул и активно замотал головой из стороны в сторону.

- Еще бы! - удовлетворенно кивнул Полковник. - Тут только одна звезда! Вот где! - он ткнул указательным пальцем в свой левый погон. - Точнее, три. Ну да не важно.Полковник вновь прошелся перед строем, теперь уже в другую сторону.

- А кто из вас, ничтожеств, может мне объяснить, что я тут с вами делаю? Зачем теряю свое драгоценное время?! Вот ты, тело, ты можешь объяснить? - Полковник ткнул заскорузлым указательным пальцем в долговязого человека в обтягивающих кожаных штанах.

- Нет? А вот я тебе сейчас сам объясню! Два шага из строя! Так, а где пижама? Ты куда казенную пижаму дело, животное?

- Он ее в покер Познеру проиграл, - пожаловалась медсестра, идущая позади Полковника, - я Лешке говорила, да только он с ними заодно.

- И ничего я не проиграл! - обиделся Долговязый. - Я, может, подарил…

- Молчать! Развели тут бордель! Так, тело, я надеюсь, ты наблюдало своими органами зрения лечебную тумбочку рядом с моим кабинетом? Твоя боевая задача заключается в том, чтобы доставить этот предмет сюда в кратчайший срок. Задача ясна? Выполнять!

Через несколько минут Долговязый вернулся, сгибаясь под тяжестью старой дубовой тумбочки.

- На вытянутых руках неси, - крикнул Полковник, - на вытянутых! Ишь, какой, прижал ее к себе… Ага, вот так, стой здесь рядом, держи. На вытянутых руках, я сказал!

Полковник открыл тумбочку и достал оттуда фотографию маленькой девочки, плескавшейся в надувном бассейне.

- Это моя внучка, - объявил Полковник, демонстрируя фотографию пациентам, - и вместо того, чтобы катать эту молекулу на карусели, или сайгака стрелять, или что там еще с этими внучками делают, я должен возиться с вами, рахитами и недоумками, которые возомнили себя хрен знает кем, потому что вас слишком часто показывали по телевизору. Вот ты, тело, кем ты себя возомнило?

- Богом Гермесом, - охотно ответил Долговязый, пытаясь вытереть о плечо пот, который рекой тек по вискам.

- Итить твою мать…- Полковник в сердцах махнул рукой.

Повернулся к медсестре:

- Ну и как с такими людьми работать? Я давно говорил Левинсону, что нужно усиливать режим. Никакого общения, помимо терапевтического, одиночные палаты, за азартные игры и алкоголь - оставлять на трое суток без еды; за приступ нарциссизма - на неделю. А то у нас тут курорт какой-то прямо: одни трахаются, другие перед зеркалом сутками крутятся, говорят, даже портативный телевизор уже у кого-то есть. А вчера вообще какое-то пьяное мурло бегало и орало, что ему срочно нужно позвонить Дэвиду Лашапелю в ад. Это, по-вашему, дисциплина? Это, по-вашему, лечебный процесс? Да мы так ни одну засранную певичку не вылечим.

- Это было не мурло, а доктор Левинсон, - смутившись, сказала медсестра, - горит человек на работе, все-таки клиентура сложная, даже у профессионалов нервы не выдерживают.- А нам и не нужны тут профессионалы! Богом Гермесом оно себя возомнило… Нам нужна дюжина десантников с обрывками шланга, а не вот эти вот холуи. Санитары! Говно на палочке это, а не санитары! Не будете ли вы так любезны пройти в изолятор, а не соизволите ли пукнуть в баночку, гран-мерси, сильвупле, а не дадите ли автограф… Итить твою мать!

- Я бы попросил, - вмешался Долговязый, опуская тумбочку на пол, - все-таки здесь дамы.

- Хуямы! - обрезал Полковник. - А вот за то, что ты без команды стаканодержатели расслабил, ужин сегодня отменяется.Толпа зашумела.

- Молчать! - прикрикнул Полковник. - Всем благодарить Гермеса. Вместо ужина назначается четырехчасовая трудотерапия. Актеры и шоумены клеят почтовые конвертики, все остальные ковыряют дырочки в дуршлагах. Ивановна, раздавай свою касторку и веди всех в трудоблок. Если кто заартачится - сразу ко мне. Вопросы есть? Вопросов нет! Выполнять!

Медсестра вместе с одним из санитаров принялась раздавать лекарства - разноцветные капсулы лежали в маленьких пластиковых стаканчиках, на каждом из которых была написана фамилия пациента. Долговязого незаметно толкнула в бок стоявшая рядом киноактриса с русыми волосами:

- Слышь, Гермес, давай меняться!

- Чего?- Ты мне вот эту синенькую, а я тебе завтра утренний кисель!

- Кисель… - задумался Долговязый, - маловато за синенькую…

- Ну хорошо, два киселя! Утренний и вечерний.

- И яблочко!- Ну ты скотина! Это ж грабеж средь бела дня!

- Не хочешь - как хочешь…

- Ладно, черт с тобой, и яблочко!

КИДНЕПИНГ

Жирный черный пес Лютый с хмурым видом прошелся вдоль дороги, мимо строя своих верных бойцов. Тонкие ноги пса совершенно не подходили к его объемному короткому телу, напоминающему бочонок. Пес шел вразвалку, косолапя своими ногами-соломинками, каждая из которых как бы на мгновение становилась единственной его точкой опоры.

- Шеф, ну скоро уже, а, шеф? - мелко суетясь, затявкал недавно примкнувшей к их стае рыжий Ломбард.

Лютый презрительно мотнул головой, даже не удостоив Ломбарда осаждающим рыком. Да как он, щенок, вообще смеет заговаривать с ним, с самим Лютым, псом-легендой, который укусил уже семь визжащих колес, волнующе пахнущих паленой резиной, а на двух из них даже прокатился, крепко вцепившись зубами, вращаясь вокруг собственной оси, как сумасшедшая черная мочалка.

Лютый провел липким языком по выбитым клыкам, по ноющей трещине в челюсти, которая в последнее время постоянно кровоточила и в которую забивались куски кур гриль, добываемые его бандой в придорожной палатке у добродушного золотозубого осетина. Этих свидетельств его славы никто не сможет оспорить. Правда, бесхвостый Ломбард стал борзеть в последнее время, сучий выблядок, да я твою мамашу Лушу знал, когда она вот такой вот молочной сучкой еще была.

Торопливые, одинаковые, неинтересные машины неслись слева от пса, исчезая за поворотом. И тут он услышал ее, даже не услышал, а почувствовал всеми короткими волосками на лоснящейся спине, которые тут же встали дыбом.

- Уав! - призывно гавкнул Лютый и понесся вперед, подавая пример своим бойцам, даже не обернувшись, не посмотрев, как далеко едут они, эти дьявольские отродья. Он бежал и бежал вперед, и вся стая с гвалтом неслась за ним. Вот уже краем глаза он заметил гадкое красное пятно дьявольской повозки и, конечно же, их: самые сладкие, самые вожделенные на свете колеса Michelin. Сзади стал приближаться мерзкий лай Ломбарда - сучий выблядок, видимо, решил опередить его, показать силу стать вожаком. Лютый последний раз истошно гавкнул и прыгнул к колесу, разинув пасть - через секунду жалкие остатки его клыков сомкнулись на горячем протекторе, голова пса застучала по асфальту, хрустнул череп.

- Что там такое? - Никитин с беспокойством взглянул в зеркало заднего вида на наглую свору собак, облаивающих машину.По правому борту раздался глухой удар, автомобиль вынесло на встречную.

- Какая-то собака нас за колесо укусила, - Рита приподнялась повыше на сиденье, чтобы лучше рассмотреть Лютого.

- Вот дура… - Никитин несколько раз подряд моргнул обоими глазами. Потянулся за сигаретой, снова ругнулся, вспомнив, что бросил курить после того глупого случая с бензином. Мотоциклист в огне. Бензоколонка. Перевернувшийся автобус. «Топливо будущего - метан!»: обгоревшая металлическая табличка с затухающим звяканьем бьется волчком об асфальт. Хорошо еще, что успел откупиться… Никитин зло ткнул пальцем в кнопку на магнитоле.

«Г'усское Г'адио! Шалом!» - донесся жизнерадостный джингл из динамиков.

Откуда-то из глубин желудка Никитина грязным взбаламученным осадком стало подниматься крайне нехорошее предчувствие. Постепенно осадок сформировался в давно знакомую ему жирную кольчатую пиявку, которая присосалась где-то под сердцем и стала тянуть из него жизненные силы, в качестве компенсации выбрасывая в кровь едкие гормоны страха.

Никитин снова нервно моргнул обоими глазами, будто пытаясь промыть постоянно мутнеющий взгляд. Рита поняла, что этот фирменный жест им предстоит увидеть еще не раз.

- Ну, ладно еще диабет, ну ладно астма! Пускай даже умирающий от рака трансвестит, я все могу понять… Но кота-то за что? Единственного моего любимого котика, - Никитин в сердцах ударил по рулю, - бесчувственный, мерзкий, самовлюбленный говнюк! Вот он кто, а не последний великий писатель…

Еще через несколько минут Никитин стоял, облокотившись руками о капот, практически касаясь губами дула автомата, а два сотрудника милиции довольно грубо обыскивали его.

- И часто ты вот так вот по встречной гоняешь? - добродушно поинтересовался один из них, полный мужчина средних лет с утомленным одутловатым лицом и бобровыми усами.

- Я… Ну, мужики… Я же не виноват, что нас собака за протектор укусила!

- За протектор? - переспросил одутловатый.

- Наркоман, - убежденно сказал второй, листая слипшиеся страницы паспорта, который явно множество раз был залит самыми разнообразными жидкостями. - Сразу видно.

- Почему это я наркоман? - неожиданно оскорбился Никитин.Напарник одутловатого ему не понравился. Тусклые волосы, бледная кожа, тонкие черты лица - выглядел он не как страж порядка, а как правоверный адепт скандинавского металла, который по ошибке натянул на себя милицейскую куртку.- Почему наркоман? Да потому что ты залипаешь! Вот, посмотри… - обратился металлист за поддержкой к старшему. - Посмотри ему в глаза. Видишь, как залипает?

- Сам ты залипаешь! - от обиды Никитин даже перестал дрожать.Никто еще так отвратительно не называл его привычку моргать сразу двумя глазами.- Ладно, чего ты к нему привязался… - устало сказал одутловатый. - Обычный пацан, нервный просто малец. Жизнь такая.

Никитин сразу же проникся к нему искренней симпатией.

- Да я тебе говорю, наркоман, - не унимался металлист. - Ну-ка, попробуй сплюнь. Давай-давай, сплюнь, вот прямо сейчас.

Никитин попытался плюнуть на едва различимый серый асфальт, но во рту все пересохло - с губ сорвались лишь какие-то жалкие звуки, напоминающие голубиный клекот.

- Я же говорил! Наркоман! - радостно воскликнул металлист. - Не зря я раньше в уголовном розыске работал!

О том, почему он там больше не работает, а наоборот, стоит теперь с жезлом на большой дороге, бывший сотрудник уголовного розыска предпочел умолчать.

- Да я тебе сейчас докажу! - металлист забрался на переднее сидение. - Добрый вечер, леди. Приготовьте, пожалуйста, тоже свои документы, - обратился он к Рите, затем откинул бардачок и с торжествующим видом извлек оттуда тонкий инсулиновый шприц. - Точно! Долбаный торчок! Ну, что ты теперь скажешь?

- Сам ты торчок! - зашипел Никитин. - У меня сахарный диабет! И почки одной нет! Я себе три раза в день инсулин колю…- Ох… И правда… - металлист обнаружил в бардачке пузырек с инсулином и ингалятор. - Хотя наверняка это просто для отвода глаз…

Его коллега без лишних слов открыл заднюю дверь и взял в руки рюкзак, лежавший рядом с Ритой. Расстегнул молнию, заглянул внутрь.

- Ебать-копать… - изменился он в лице. - Ваня, иди сюда!

Металлист оставил в покое Никитина, подошел к напарнику, взглянул на содержимое рюкзака и присвистнул.

- Молодой человек, это ваш рюкзак?

- Не-не-не!!! - запричитал Никитин, отступая назад. - Не мой! Это их! Это все они! Я тут ни при чем, я вообще в отпуск хотел!

- Это ваш рюкзак? - спросил металлист Риту.

- Мой, - уверенно ответила та.

- А вы знаете, что в нем?

- Знаю, - кивнула Рита.- Тогда вам придется проехать с нами в отделение, - сказал Ваня и даже развел в стороны руками, будто действительно сожалел, что ему по долгу службы приходится отнимать время у честных людей.

- Зачем? - спросила Рита.Металлист задумался. Это был хороший вопрос. Очень хороший. И на него нужно было дать правильный ответ.

- Ну как это зачем… У вас полный рюкзак валюты… У вас есть лицензия на инкассаторскую деятельность?

- У меня такая лицензия есть, что тебя, пидор, завтра по кускам не соберут, - сообщила Рита приветливым тоном, в котором не было и тени агрессии.

Металлист снова задумался. На этот раз молчание длилось несколько дольше. Он потянулся было за спортивной сумкой, лежавшей у Риты в ногах - проверить, что там внутри. Но, встретившись глазами с девушкой, тут же смутился и убрал руку.

- Тем не менее… - тщательно подбирая слова, продолжил он. - Тем не менее, вам придется проехать с нами в отделение… Чтобы все выяснить. Вдруг вы собирались приобрести на эти деньги крупную партию наркотиков? Поймите правильно: такая сумма наличными… К тому же: кем вам приходится этот мальчик?

- Я его няня. Из школы домой подвожу. Кстати, если что с мальчиком случится - его папаша лично скормит ваши яйца своему псу. Его Лютый зовут. Пса.

- Это правда? - наклонился милиционер к Тиме.

- Правда, - решительно кивнул тот. - Но вы не пугайтесь. Лютый яйца не любит. У него от них понос.

Ваня недовольно поморщился:

- Я о другом спрашиваю. Эта женщина действительно ваша няня?

- А что, если нет?

- Ммм. Вы не знаете ее?

- Первый раз вижу!Глаза Никитина, молча наблюдавшего за этой сценой, стали закатываться, рот понемногу расплывался в загадочной внутренней полуулыбке, напоминавшей отрешенные лица буддистских изваяний. Никитин издал странный утробный писк и принялся медленно оседать, сползая вниз по капоту. Одутловатый бросился вперед и подхватил его под руки. В очередной раз удивился тому, какими все же тяжелыми становятся люди, потерявшие сознание.

- Быть может, она со своим сообщником, - он встряхнул Никитина, чтобы перехватить поудобнее. - Она похитила вас? Ага?! С целью выкупа!- Киднепинг! - со знанием дела подтвердила бывшая звезда уголовного розыска.

- Да ну вас! - обиделся Тима. - Это я ее похитил!

- Как это? - удивился милиционер.

- Так это! - Тима демонстративно отвернулся от него, всем своим видом показывая, что он не намерен больше разговаривать.

- Нет, не он! - сказала Рита, выбираясь из машины. - Это я похитила. Все, как вы сказали. Киднепинг, - она приподняла полы своего длинного платья, чтобы не испачкать его в так быстро проявившейся осенней слякоти.

- Но вы же сами говорили…

- Я врала, - пояснила девушка. - Выпутывалась. Так что давайте, арестовывайте меня!

Она подошла к металлисту и доверчиво протянула ему свои руки ладонями вверх.

- Надевай наручники!

- Я… Не… - опешил тот.

- Кому говорят, надевай!

- Но…

- Что «но»? Ты остановил машину? Задержал преступников? Давай надевай наручники и поехали в отделение! Надевай! Я требую! Я имею право быть арестованной и наказанной по всей строгости закона!

На бледном лице металлиста отразилась напряженная работа мозга. Заковывать в наручники человека, который с такой страстью об этом просит, представлялось ему как минимум опасным.

- Ванек! - тихо позвал его напарник, аккуратно усаживая Никитина на переднее сиденье. - Послушай меня, братан… Ну их на хрен! Я нутром чую, подстава тут какая-то. Валим отсюда.

Рита со скучающим видом смотрела, как удаляется машина милиции, похожая на мелкую хищную рыбу, летающую туда-сюда в теплых облаках канализационных вод в поисках легкой добычи. Впиться косым частоколом зубов в чей-нибудь мягкий бок, вырвать кусок побольше и вновь нестись сквозь жаркие клубы городских испражнений, бездумно глядя перед собой застывшими ледяными шарами глубоководных глаз. Девушка цокнула языком и надула пузырь из жевательной резинки. Пузырь лопнул, тонкая пленка жвачки прилипла к губам, Рита подцепила ее языком и затолкала обратно в рот…

Никитин пришел в себя довольно быстро. Сначала он открыл левый глаз, который у него плохо видел: мир выглядел через него очень нечетким, неясным, а потому не таким страшным и угрожающим, как при полной резкости зрения. Убедившись, что опасность миновала, Никитин решился открыть и второй глаз.

- Жовку хочешь? - спросила его Рита.

- Нет, - покачал головой Никитин. - Не хочу… Чего я хочу, так это сразу вам сказать, что если…Рита не дала ему закончить фразу:

- Мы готовы компенсировать тебе моральный ущерб, - она сунула Никитину в руки пригоршню мятых купюр. - Когда познакомишь нас с Даней, получишь в десять раз больше.Деньги производили приятное впечатление: фунты стерлингов, крупными купюрами, в бумажном комке было не меньше пяти тысяч. Никитин попытался было мысленно перевести обещанные пятьдесят тысяч фунтов в рубли, но мозг в ответ выдавал лишь мигающее сообщение ERROR, как калькулятор с переполнившейся разрядной сеткой.

- Договорились… - Никитин не расправляя запихнул денежный ком во внутренний карман пиджака. - Только тогда хотя бы скажите, что у вас там? - он показал все еще трясущимся мизинцем на лежащую в ногах у девушки сумку, которую так никто и не досмотрел.- Подарок, - лаконично ответила Рита. - У него сегодня день рождения.

ПОСЛЕДНИЙ ВЕЛИКИЙ ПИСАТЕЛЬ

Оживленная вечерняя улица со всеми ее гудками, криками, яркими огнями фонарей и витрин. Вера бредет вперед, не разбирая дороги, наталкиваясь на суетных торопливых прохожих. Каждый из них думает о чем-то своем, не замечая никого вокруг, у каждого внутри целая вселенная, в каждом безбрежным океаном плещется бесконечная красота, отложенная до лучших времен. Но нам с вами нет до прохожих никакого дела, а значит, и их нет, и не было никогда, а есть только вот эта пятнадцатилетняя загорелая девушка с маленьким приволжским носиком, по которому в разные стороны сползает узкая полоска веснушек, и длинными южными бровями, изогнутыми циничной охотящейся чайкой. Одна из бровей пересечена небольшой канавкой бледно-розового шрама - след осколочной гранаты из самого детства, о котором услужливая память уже ничего не помнит: трое мужчин врываются в дом в маленьком кавказском ауле, женские крики, автоматная очередь в потолок, взрыв, не важно…

Следом за Верой мы проходим под железнодорожным мостом с высокими каменными стенами, которые сплошь покрыты неумелыми граффити. Наверху грохочет электричка, уносящая усталых людей в промозглую темноту осенних пригородов, вдоль линий электропередач и унылых серых полей, мелькающих за запотевшими окнами, длинные стекающие капли, на которых отражают огни, огни, бесконечные огни. Мокрая сосновая кора с чьими-то инициалами, вырезанными лезвием перочинного ножа; проселочная дорога; кочки травы, пахнущие сырой осенней землей - никто не видит этого за тоннами льстивых примитивных кроссвордов…

Даня дописал последнее предложение, завершив его на всякий случай многоточием. Встал из-за компьютера, на мониторе которого нахальным синим кактусом расцветал макинтошевский Word. Пошел на кухню, шаркая по полу промокшими в ванной мохнатыми тапочками. Включил чайник: тот с готовностью засвистел тонкой струйкой пара. На деревянном кухонном столе лежала в куче своих мягких светлых внутренностей распотрошенная поролоновая крыса Батукада. К разодранной крысе была приклеена записка: «Даня, этот мир слишком жесток для меня! Прощай!» Рядом - яркая малиновая баночка с засохшим йогуртом Данон. Веселый человечек Данон, друг Мишлена.

Даня взял в руки большую кружку из темного стекла и до краев наполнил ее горячим чаем, печально глядя на безвременно ушедшую из жизни Батукаду - ее ведь подарили только вчера. Даже поролоновые крысы не выдерживают, чего уж тут говорить о людях… В который уже раз непонятно зачем приподнял крышку алюминиевой кастрюльки, стоявшей на плите: там, на горке слипшихся макарон, вторую неделю произрастали загадочные мохнатые растения, похожие на низкорослые северные сорняки с резкими колючими листьями - явный источник вдохновения языческих архитекторов. За тем лишь исключением, что листья в кастрюльке были покрыты множеством тонких белых ворсинок. Даня несколько раз прищелкнул большим и средним пальцами, пытаясь сосредоточиться на упущенной мысли - что-то про ледяной балтийский ветер, летящий вслед… Нет, черт, уже не вспомнить. Он вздохнул и включил телевизор.

«Меня очень волнуют необезвреженные противопехотные мины в Африке, - сказал Пол Маккартни, - это действительно серьезная проблема».

Даня сделал большой глоток из кружки. От чая по телу наконец-то стало растекаться долгожданное тепло: обогреватель не греет ни черта, окна не заклеены, батареи топить не будут еще недели две. Переключил канал - Пола сменила кудрявая блондинка с роскошной грудью.

«Меня, - сказала блондинка, - крайне беспокоит проблема рака груди».

Даня выключил телевизор, беззлобно пнул лежащий на полу полиэтиленовый пакет с картошкой: похоже, там еще что-то осталось. Взял нож: кожура длинной солнечной стружкой поползла в мусорное ведро. Медленно порезал каждый ломтик картошки тонкой соломкой. Не все ломтики сразу, а каждый по очереди - это бессмысленное занятие всегда успокаивало нервы и помогало сосредоточиться.

Даня бросил соломку на разогретую сковородку, та аппетитно зашипела в горячем подсолнечном масле. Черный хлеб, лук: длинные зеленые кустики с маленькими соблазнительными корешками-луковицами. Тонкие дольки картошки уже стали покрываться легкой поджаристой корочкой. Разбил два яйца и аккуратно вылил их сверху, чтобы оранжевые глаза яичницы не растеклись.

За окнами ветер. Кусты сирени бьются в мокрое стекло. В шкафу оказалось несколько маленьких праздничных свечек. Даня воткнул их в яичницу, зажег; подошел к холодильнику за луком. Но вместо того чтобы открыть дверцу стал смотреться во встроенное в переднюю панель зеркало, по которому плавали магнитные рыбы и морские звезды.

- И чего ты ждешь? - спросило его отражение. - Ты же ее убьешь через полчаса… Отпразднуешь, - отражение злорадно кивнуло на яичницу со свечками, - отпразднуешь, а потом убьешь!

- Ну, это мне решать, - возразил Даня, - захочу - и не убью.

- Ого, какие мы решительные… Ты же не сможешь пройти через него один, так? Ей ты ничего не скажешь, потому что она не согласится, если будет знать всю правду. А больше тебе не с кем. Все верно?

- Пошел ты!

- Это ты иди и поговори с ней, пока еще не поздно!

- Не хочу.

- Ты идеальный субъект! - вдруг ни с того ни с сего сказало отражение. - Ты даже не можешь писать о своих чувствах! Телевизор, картошка, лук - вот это да, это для тебя…

Даня вышел в коридор, едва освещаемый тусклой лампой. Через голову натянул темную непромокаемую куртку болотного цвета, застегнул молнию на правом боку, зашнуровал ботинки, накинул капюшон. Герметичный костюм для выхода на поверхность планеты. Ну что же, праздничная яичница может и подождать… По лестнице в подъезде перед ним шмыгнула в подвал маленькая серая мышка. Несколько ее родственниц остались сидеть на ступеньке, лишь мельком взглянув на Даню - похоже, он не вызвал у них опасений. Мышки сидели полукругом вокруг маленького газового баллончика от сифона, похожего на стреляную гильзу. Писатель нагнулся и подобрал баллончик. Мышки подняли головы и, не отрываясь, смотрели на Даню.

- Это ваше? Вы его нашли? Мышки безмолвствовали.- Он красивый… Давайте я дам вам за него молока? И сыр! У меня есть кусочек сыра… Он, правда, засох, но вам же это не очень важно, да?Одна из мышек подняла лапки и стала тереть ими мордочку, подрагивая усами. Даня воспринял этот жест как знак согласия:

- Я сейчас вернусь, только вы не убегайте…В холодильнике действительно оказался сыр. Он лежал, завернутый в тонкую полиэтиленовую пленку на самой нижней полке - дребезжащей металлической решетке. Даня налил в чайную чашку остатки молока, схватил сыр и вышел на лестничную площадку. Мышки по-прежнему сидели на ступеньке и терпеливо ждали его.- Никогда раньше не видел, чтобы мышки покупали еду, - сказал он, ставя молоко и сыр на бетон.Главная мышка, та самая, которая теребила мордочку лапками, отвернулась от писателя и направилась в сторону подвала.

- Нет, нет! Я идиот! Не обижайтесь… У меня же день рождения, так? И вы принесли мне подарок! Мой самый первый подарок! А молоко и сыр - это угощение! Правильно?Главная мышка подошла к чашке и принялась лакать молоко - по белой поверхности побежали мелкие волны. Остальные последовали за своей предводительницей, расселись вокруг чашки живым серым солнцем с подрагивающими лучами-хвостами.

- Вот и хорошо. А мне надо идти.

Даня толкнул тяжелую металлическую дверь, обклеенную десятком рваных бумажных объявлений. «Ремонт телевизоров». «Ночная сказка». «Перестаньте мечтать похудеть». Бредя по колено в навеки позабытом дворниками мусоре, добрался до аллеи Поликарпова и пошел вдоль нее к дому-роботу вокруг которого парусами раскинулись бело-голубые девятиэтажные дома. Кажется, что это не спальный район Санкт- Петербурга, а летний лагерь, который все покинули с приходом холодов: деревянные домики скрипят на пронизывающем ветру, с досок ломкими кусочками слезает выцветшая краска, а в душевой смотрит свои грустные сны единственный оставшийся обитатель - полупустой тюбик зубной пасты, в спешке позабытый кем-то.

Моросящий дождь невидимыми невесомыми каплями хлещет Веру по лицу, от чего то принимает странное надменное выражение, заставляющее даже самых нелюдимых прохожих оборачиваться ей вслед и долго провожать глазами хрупкую подростковую фигурку в коричневом плаще. Блеклые жестяные водостоки, надрывно истекающие потоками воды. Ледяной балтийский ветер несется с моря, пролетая по прямым улочкам Кронштадта, минуя навигационные приборы кораблей, без дела застывших у причала на долгие годы.

Вера проходит вдоль рынка, затем мимо дома, крыша которого утыкана чуть ли не сотней невысоких тонких труб с закопченными шляпками-конусами, напоминающими хлипкие грибы, сворачивает направо к двум длинным рядам гаражей. Даня идет вслед за ней по пустынной дороге. Пузыри дождя понемногу перестают биться в лужах; облака расходятся, обнажая звездное сентябрьское небо, вновь полное своих тайн, выношенных беззаботным летом.

Короткие светлые волосы, узкие плечи, наушники, из которых доносится громкая музыка. За Верой тянется невидимый шлейф ее тонкого запаха: чистая кожа и чуть-чуть приторных цветов - какие-то недорогие духи. Запах невесомой отмычкой взламывает память Дани: он вспоминает, как познакомился с ней…

Вагон метро, он держится за поручень, натянул рукав свитера на ладонь, чтобы не касаться кожей грязного металла. Следит за своими героями. По вагону разливается приторный запах дешевых алкогольных коктейлей, разлитых в банки с предупреждающими ядовитыми цветами. Книга в руках у полной, плохо сохранившейся женщины: «Волны Экстаза». Женщина нависла над шепчущимися Тимой и Ритой, бросает на них полные ненависти взгляды.

- Эй ты, дебил, отойди от вагона и перестань облизывать стекла! - доносится сквозь шипение старых динамиков голос машиниста.Пассажиры смеются.- Осторожно, двери закрываются…Свистящий звук работающей гидравлики. Поезд резко трогается, толпа прижимает к нему Веру. Полоска веснушек, пересохшие губы…

На дороге нет никого, кроме них, редкие прожекторы на крышах гаражей освещают путь. От расположенной неподалеку конфетной фабрики распространяется густой сладкий запах карамели, перебивая ее духи. Вера оборачивается, стягивая с себя наушники:

- А, это ты… - с облегчением говорит она.

-Я…

- Вот дурак, напугал меня! Вечно появляешься из ниоткуда, как привидение… Ты знаешь, я из дома свалила. Мама в школу заявилась, ну ей там и рассказали все. Что меня там типа уже полгода не видели. И про всю эту историю с Армасом рассказали. Он, кстати, с ума сошел. Вообще в салат. Не верь ни одному слову, если его встретишь. Полную чушь несет: про революцию, инопланетян - жесткая шиза. Доучился, блин. Знаешь, даже страшно. Я раньше думала: о, прикольно, наверное, быть сумасшедшим. Мультики с закрытыми глазами смотришь и все такое. Так вот ни фига подобного. Реально страшно и жалко его. А мы с мамой посрались в салат. Она конченная сука. Я теперь домой не вернусь.

- Да, я знаю.

- А, прости, постоянно забываю… Ты ж у нас всегда все про меня знаешь. А я тоже сука та еще. И тоже конченная.

- Неправда.

- Правда! - кокетничает Вера. - Я конченная сука! Я дрянь!

Она встает на цыпочки, чтобы увидеть свое отражение в окне припаркованного автомобиля.

- Нет, не правда. Ты очень чувствительная и ранимая.

- Серьезно так думаешь? А еще какая я?

- Ты… Ты скрытная. Любишь придумывать себе разные тайны. Еще ты все переживаешь в себе, никому не показываешь своих эмоций: у тебя от этого даже аллергия началась, видишь, вот тут, на шее. И ты невероятно сильная. Если бы мне пришлось пережить то, что выпало тебе - я бы сдох на хрен, в слезах и соплях.

- А ты тоже сука! - смеется Вера. - Льстивая сука!

- Да нет. Просто больше всего на свете людям нравится слушать о самих себе. И ты не исключение.

- Да, ты прав, наверное… Кстати, я татуировку себе сделала! Смотри! - Вера закатывает рукав. На плече у нее еще не зажившая покрасневшая кожа, цветной рисунок - два маленьких зеленых монстра, похожих на крокодилов.

- А кто это такие?

- Спиногрызы!

- Ааа… Похожи…

- Слушай, я такая эгоистка, только о себе говорю, а у тебя-то что нового?

- Прикинь, они убили Батукаду.

- Как это?

- Разорвали ей нитки, ну шов на заднице, и вытащили через дырку весь поролон. И записку посмертную написали еще. Я сегодня утром нашел.

- Салат!

- Когда ты наконец избавишься от этого дурацкого слова?

- Даня, не будь занудой!

Они проходят мимо автосалона FIAT, приютившегося рядом с овощебазой, за железными ворогами которой слышны невнятные разговоры припозднившихся кавказских торговцев. Неоновый логотип FIAT отражается во фруктовых нечистотах, которые бурным потоком текут через дорогу. Даня с Верой перепрыгивают его, поднимаются на железнодорожную насыпь: до Черной Речки осталось идти совсем немного. Вдали слышен гул идущего поезда. Даня смотрит на часы.

- Да че ты, пошли, он же еще далеко! - говорит Вера.- Нет, давай подождем, пусть проедет…

- Дань, не тупи! Мы миллион раз уже успели бы пройти!- Нам нужно обязательно подождать.Писатель достает баллончик для сифона и кладет его на рельс. Через десять минут тепловоз с ревом проносится мимо них, отшвыривая баллончик - тот вылетает на насыпь, падает на залитый соляркой гравий рядом с блестящим черным кусочком каменного угля.

- Ну че, теперь можно идти?

- Я тебя очень прошу: подожди еще минуту, не переступай рельс!

- Данечка, ты тоже с ума сошел, а? Армас себя очень похоже ведет!

Писатель снова смотрит на часы.

- Все, пойдем…

Они перебираются через насыпь. Недостроенная высотка невдалеке, наверху в темных проемах безжизненных пока окон мерцают своим потусторонним свечением рабочие-сварщики.

«Получено новое сообщение». Писатель смотрит на экран мобильного телефона, вновь и вновь перечитывает текст.

- Что там? - спрашивает Вера.

- Ничего… - качает головой Даня.

- Точно? Даже в темноте видно, как у тебя лицо побледнело.

- Да нет, это просто… Ну, неважно… Сука! Писатель с силой бросает телефон об землю, у того отлетает передняя панель.

- Неважно, говоришь? - Вера подбирает мобильник. - Смотри-ка, работает еще…

- У тебя есть сигареты?

- Ты же не куришь!

- Похоже, что уже курю.

- Есть, конечно. Держи! Видишь, не я одна скрытная…

Они выходят дворами к метро. На площади взмывает вверх разноцветный электрический салют - глупый некрасивый шар на высоком столбе, не убранный с новогодних праздников. Возвращающиеся после работы люди толпятся у коммерческих ларьков, разношерстная музыка льется из них отчаянной какофонией.

- А ты боишься умереть? - вдруг спрашивает писатель Веру.

- Интересные у тебя вопросы. Но вообще нет, не боюсь.

- Почему?

- Не знаю даже. А чего бояться? Мне кажется, когда умираешь, ничего не происходит: нет никаких туннелей, ни божественного света, ничего. Все равно, что перегорает одна из лампочек в рождественской гирлянде. Куда она отправляется? В рай? В ад? Бред собачий: она просто перегорает и все. Просто из нее уходит ток.

- Интересная теория… А куда он уходит?

- В остальные лампочки. Или в какого-нибудь идиота, который сунет две проволоки в розетку… Знаешь, я в детстве часто думала о том, как ток живет в батарейках. Ну как у него там, своя кровать, и шкаф с одеждой, и туалет, и все такое…

- Держи… - Даня протягивает девушке длинный металлический ключ. - Я не особенно знаю, как там ток, но вот ты, если хочешь, можешь пока жить у меня.

- Спасибо! Ой, он такой теплый, ты его долго в руке держал? - Вера опускает ключ в карман плаща. - Серьезно, большое спасибо, Дань… Ты только не обижайся: может, я и загляну, но не сейчас. Я хочу чего-нибудь нового! Все равно чего: плохого, хорошего - без разницы!

- Я понял, не продолжай…

- Ты правда не обижаешься?

- Правда.

- Тогда скажи, куда мне теперь идти?

- Тебе направо. Заговори с первым человеком, которого встретишь…

- Договорились!

- Пока.

- Нет, ну ты правда не обижаешься?

- Правда. Правда. Пока!

Она уходит, и снова начинается дождь. Длинный косой дождь из серых облаков, пугающе низко стелющихся над землей. Изредка капли попадают в глаза, на миг превращая окружающий мир в размытое пятно. На все это хорошо было бы смотреть из окна кафе, обнимая замерзшими пальцами пузатый бокал, в котором благородным темным янтарем плещется собеседник, лучше которого этим вечером ему не найти. Сидеть допоздна, все откладывая и откладывая тот момент, когда нужно будет выбираться на улицу, пряча лицо от холода и дождя. Но за ненадежными витринами кафе сидят совершенно другие люди, а он идет по тротуару. Он - в одну сторону, она - в другую, с одинаковой скоростью, два пешехода в безликой задаче из школьного учебника математики. На дороге - листья, листья: нескончаемые, впечатанные в мокрую землю листья. Навязчиво бросаются в глаза в темноте, словно одинокие точки в неуютном осеннем романе.

Даня понимает, что еще несколько минут таких мыслей - и он окончательно свихнется. Он надевает наушники и крутит колесико настройки. Раздраженно морщится, слыша всю ту муть, что плещется в эфире. Заводные зомби без страха и упрека… Внезапно одна из радиостанций привлекает внимание писателя.

«Салют! В эфире радио "Депрессия!" Мы приветствуем всех наших друзей-самоубийц, решивших уйти из жизни этим прекрасным мерзким вечером…»

Дане вдруг кажется, что он уже где-то слышал этот голос. Даже не то что слышал, а…

«Самая важная история на свете - это ваша собственная, дорогие радиослушатели. И она предназначена только для вас. Людей, без которых вам невыносимо жить, вы никогда не встретите или встретите слишком поздно. Чем хуже - тем лучше, дорогие друзья, и только это наполняет нас силой жить дальше. Тем не менее, мы скорбим вместе с вами, дорогие радиослушатели, и передаем… Передаем… Поролоновая крыса Батукада передает привет своему единственному другу - писателю Дане Шеповалову. Желает ему не отказываться от своего замысла и непременно убить всех героев своего романа… Слушайте, какой замечательный писатель! Нужно пригласить его к нам в студию! Специально для тебя, Даня, где бы ты ни был, по заявкам наших непостоянных, аххахх, крайне непостоянных, слушателей мы переда…»

Девушка на тротуаре перед Даней машет ему рукой.

- Что? - снимает наушники писатель.

- Простите, зажигалки не будет?

- Нет, не курю…

«Мы передаем ре…pa… передаем… черт бы их всех побрал! А, вот! По заявкам наших слушателей мы передаем "Реквием" Вольфганга Амадея Моцарта. Ну что же, отличный выбор! Дорогие коллеги, не забудьте вставить ствол в рот, чуть-чуть вверх и наискось, спускайте курок плавно, думайте о хорошем! Спасибо за сотрудничество…»

- В машину, сука! - два человека заламывают Дане руки за спину и тащат в припаркованный рядом автомобиль без номеров. - Быстро в машину!- Поехали с нами! Живо!

- Не поеду!

- Поехали, тебе говорят! Милиция!

- Пошли вы на хрен! Удостоверения покажите! - кричит Даня, отчаянно сопротивляясь: за рулем сидит парень в капюшоне, скрывающем поллица.

- В машине покажем!

Дане совершенно не хочется рассматривать какие бы то ни было удостоверения в машине без номеров. Адреналиновый шок придает ему сил: он резко выкручивает запястье и освобождает левую руку из захвата одного из нападающих. Тянется за ножом в кармане куртки - легальный норвежский нож с длинным тонким лезвием, рядом заключение экспертизы: холодным оружием не является… Я вам сейчас покажу, суки, чем он не является…

Открывается передняя дверь, оттуда выскакивает парень в кепке: он держит в руках магнитолу, защищенную тяжелым металлическим корпусом. Подбегает к дерущимся и наотмашь прикладывает ею по Даниному затылку. Гулкая тупая боль. На землю падает кассета, разламывается на куски. Ветер треплет разматывающуюся магнитофонную ленту, запутывая ее вокруг ног участников драки, вокруг передней покрышки, на которой все еще видны следы зубов Лютого…

- Ну что, Шеповалов, довыебывался? - смеется Рита, завязывая последний узел на веревке, сковывающей его руки за спиной.

- Да что вы себе позволяете? - возмущается Даня, понимая наконец, куда он попал. - Это же я все это пишу! Да вы знаете, кто я? Да я…

- Да-да-да, мы в курсе, - издевательским тоном успокаивает его Рита. - Ты последний великий писатель, ты размажешь протухшие кишки современной литературы по пыльным стенам затхлых библиотек.- Аххаххах!!! - смеется Тима. - Дай пять! Друзья ударяют друг друга по рукам, после чего Даня чувствует себя еще более дискомфортно.

- Рит, а ты помнишь, как это там у него было? - Тима вытирает слезы, выступившие на глазах от смеха. - Ну, про листья…Рита пытается сделать серьезное лицо.

- Листья, листья, нескончаемые листья. Навязчиво бросаются в глаза в темноте - словно одинокие точки в неуютном осеннем романе… - передразнивает Даню проникновенным поставленным голосом, полным лживой патетики, будто бы она - ведущий, зачитывающий по радио текст очередной бездарной постановки.

- Хахаххаа! - снова заливается Тима. - Дай пять!

Развернувшись резким движением спиной к окну, Даня судорожно дергает ручку на заднем сиденье, но Никитин блокирует все двери и трогается с места.

- Что, пидор, нравится истории придумывать? - зло спрашивает он Даню.

- Выдумщик, блин! - продолжает хохотать Тима. - Сказочник!

- Андерсен! - гогочет Никитин.Рита садится поближе к писателю и с нежностью обнимает его.

- У нас теперь есть взрывчатка, дружок… - доверительно шепчет она Дане на ухо. - Не самая современная, конечно, но уж что нашли. Тим, покажи ему!

Мальчик достает связку плотных красных колбасок динамита и, встряхнув ее, как кольчугу, демонстрирует писателю.

- Ну что же… Поздравляю… - выдавливает из себя Даня.

- Нет, ты не понял… - улыбается Рита. - Это мы тебя поздравляем! С днем рождения, Даня! Это для тебя! Подарок! Теперь ты сможешь размазать кишки современной литературы в самом что ни на есть прямом смысле! - она через голову надевает динамит на писателя на манер бронежилета, заматывает его сверху тонким желтым шнуром.

- Национальная Библиотека тебя устроит? - интересуется Тима. - Там красиво…

- Никитин, поворачивай сейчас направо, едем в библиотеку! - командует Рита.

- Вы чего, серьезно? - Даня не может поверить, что все это происходит на самом деле. Это все сон. Это кошмар! Это персонажи, которых он сам придумал. Как они могут ворваться в его жизнь?! Этого нет, этого не может быть! Сейчас он проснется! Проснется и пойдет пить чай… Запишет новую историю про Тиму и Риту в блокнот… Что нужно сделать, чтобы проснуться? Раньше достаточно было просто понять, что ты спишь. Но, видно, сейчас слишком реалистичный кошмар. Что же делать? Ущипнуть себя?! Не получится, руки связаны… Даня с силой бьется лбом о жесткую спинку стоящего впереди сидения.

- Э-э-э, вундеркинд, полегче! - останавливает его Рита.

- Ты не спишь, придурок! - смеется Никитин и пытается прибавить громкость. Из динамиков доносится натужный треск. - Вот гад, магнитолу сломал…

- Это не сон, Даня… - говорит Рита. - Ты дурак. Ты вообще ни черта не понимаешь. Думаешь, и к этой твоей девчонке приревновала? Не смеши меня! Ты никого и ничего не любишь, кроме своих глупых букв… Ты даже собственных героев хочешь убить… Что тебе нужно, ты сам хоть знаешь? Квартирка в центре? Домик в деревне? Семь нулей на банковском счете? - Она рывком открывает рюкзак и вытряхивает на Даню деньги: фунты стерлингов дождем сыплются на писателя, погребая его под собой. Рита убирает в сторону несколько купюр, чтобы он мог дышать. - Бумажная жопа Маргарет Тэтчер тебе нужна? Это тебя возбуждает?

- Я не знаю… Вам-то что нужно? Оставьте меня в покое!

- Ты трус! - почти кричит Рита. - Но у тебя была мечта… У тебя не хватило смелости ее осуществить, но мы тебя любим и поэтому сделаем все за тебя! Расслабься! Чтобы стать последним великим писателем, нужно сначала умереть!

- А ты разве не знал?! - поворачивается к Дане Тима. В руке у мальчика зажат дистанционный пульт, на матовой поверхности которого неторопливо мигает зеленая лампочка.

Рита щелчком открывает лезвие ножа и перерезает веревку, сковывающую руки писателя. Закат жирными кровавыми пятнами растекается по развидневшемуся небу. Темные дождевые тучи растворяются в воздухе - недолговечные следы пожарищ над еще более недолговечными городами. В щелочку не до конца закрытого окна прорываются остатки морского ветра: того самого, что так неосторожно растерял себя по дороге. Он ледяной волной проносится по спине писателя, острыми щупальцами щекотки заползает в подреберье. А действительно, какого черта? В кого он превратился? Разве не об этом он мечтал?!

- Отлично, ребята! - вдруг отрывисто бросает Даня и поправляет на себе кольчугу из динамита. - Спасибо, что прочистили мне мозги!

Тима с Ритой весело переглядываются.

- Поехали в библиотеку! Я готов! - Даня выхватывает у мальчика из рук пульт и кладет большой палец рядом с кнопкой. Губы писателя выгибаются в жестокой хладнокровной ухмылке. - Поехали! Покажем этим ублюдкам!

- Шеповалов, ты чего - совсем дурак?! - смеется девушка. - Мы же пошутили!!!- Аахххаах! - покатывается Тима… - Рита, дай пять! Нет, ты видела? Видела? Ахахах…Фанатичная ухмылка писателя надувается неподдельной обидой.

- Так что, это все фальшивое? - спрашивает он и, не дожидаясь ответа, нажимает кнопку. Свет мигающей лампочки становится оранжевым.

- Ну почему же! - Тима забирает у писателя пульт. - Все настоящее. Просто надо три раза нажимать.

- Зеленый, оранжевый, красный, - поясняет Рита. - Как на светофоре…

Никитин до невозможного выкручивает руль, чтобы вписаться в резкий поворот. Даню бросает к окну, размазывая лицом по холодному стеклу. Он видит Веру: та стоит на тротуаре и разговаривает с каким-то мрачным типом в длиннополом грязном пальто. Издалека тип похож на вернувшегося и отъевшегося Чацкого. Да уж, ничего себе первый встречный… Писатель откидывается на спинку кресла и осматривает машину Никитина. Именно так он себе ее и представлял: кроличья лапка, покачивающаяся из стороны в сторону у потрескавшегося лобового стекла; клетчатая обивка сидений в неисчислимых сигаретных ожогах…

- Так что вам нужно тогда? Зачем вы меня украли?

- У нас к тебе пара вопросов, - объясняет Рита. - По сюжету…

- Да нет никакого сюжета.

- Я почему-то так и думала… - Рита открывает нож и осторожно проводит ногтем по лезвию. - Шеповалов, да ты действительно маньяк. Ты чего, все время с этим по улицам ходишь?

- Конечно, маньяк! - говорит Никитин. - Если бы у меня, как у нормальных людей, две почки было - у господина писателя все бы рухнуло, так что ли? Да он мне еще за кота ответит!

- За какого кота? Не писал я ничего про котов!

- Дэн, есть такая птичка, называется Непиздичка!

- Да я тебе клянусь, не знаю я ничего про кота!

- Не знаешь? Так я тебе сейчас расскажу!

- Нет! - вмешивается Рита. - Костя, ты, конечно, извини, но у меня тонко организованная психика, я твой страстный монолог не смогу еще раз выслушивать. Ты лучше успокойся пока! А то с твоей шикарной манерой вождения, боюсь, нас в итоге может доставить муниципальный транспорт. Со спецсигналами… Я сама все расскажу про кота. В общем, Дань, у Никитина был кот-альбинос, который ему приносил счастье, он его за бешеные деньги купил. Как там его звали… Батискаф? - Акваланг, - Никитин затягивается только что прикуренной сигаретой. - Аква, малыш мой бедный. Да он не кот даже, он брат мне был реально! Я его у самого Вовы Акваланга купил.

- Никитин, затягивайся глубже! Так вот, Дань, недавно Никитин залил соседей - газовая колонка у него в ванной взорвалась. Те хотели в суд подавать и пообещали прийти утром со свидетелями, чтобы устроить проверку: он их залил или кто-то другой.

- Идиоты, - прокомментировал Никитин. - Они бы еще через неделю пришли. - Сигарета явно оказывала на него благотворное успокаивающее действие.

- Никитин вытер всю воду, но пол все равно впитал влагу, это было заметно. Поэтому он решил поставить на ночь в ванную большой открытый вентилятор - чтобы высушить его. А так как сушить нужно было пол под ванной, вентилятор пришлось положить на бок.

- Аква… - всхлипывает Никитин. - Усатка мой несчастный…

- Да что с этим котом случилось-то? - не выдерживает Даня.

- Аква ночью зашел в ванную и решил зачем-то понюхать вентилятор. А когда утром явились соседи, стены и потолок там были уже выкрашены в такие замечательные цвета, что… В общем, сам понимаешь, - продолжает Рита. - Для тебя просто буквы, а нам с этим жить, так что хотелось бы заранее узнать, что нас ждет. Не возражаешь?

- Нет, конечно! Вы бы сразу так и сказали… Я что… Я только рад… Наоборот, может, посоветуете что-нибудь… - Даня достает блокнот, на гладкой пластиковой обложке которого изображен утенок Дональд, пробивший собой дыру в кирпичной стене. - Вы только не обращайте внимание на мелочи, там все сырое еще. Но примерно понятно, что должно произойти. Где же оно… А, вот, со второго абзаца читайте…

Рита жадно пробегает глазами текст: строчку за строчкой. С каждой перевернутой страницей улыбка на ее лице тает.

- Ку-клукс-клан? Джордано Бруно? Писатель ежится, будто за шиворот ему порывом ветра набросало холодной снежной крупы.

- Даня, что это за бред?

- Сама ты бред, - обижается писатель. Он пытается скрестить руки на груди, но жилет из динамита мешает. - Дальше читай…Девушка быстро пролистывает страницы блокнота, выхватывая самое главное. Вот уже и последний листок, покрытый фиолетовой сеткой. Два коротких предложения. Точка.

- Вот так значит? Да?

- Что? Что там написано? - Тима не может усидеть на месте от любопытства. - Что с нами будет?

Писатель не выдерживает взгляда Риты и опускает глаза.

- В общем, так, Даня. Это все, конечно, смешно и замечательно, но у тебя теперь есть ровно 15 минут, чтобы все переписать. От начала и до конца.

- Но…- Я думаю, ты сам понимаешь, что именно я имею в виду… - Рита отдает ему блокнот. - Пиши, Даня! Пиши!

- У меня предложение, - вмешивается Никитин, - если Дэн все равно сейчас все переписывать будет, пусть хоть какую-то часть напишет не от третьего, а от первого лица. Я не против, если от моего… И пусть почку мне вернет!

- Я бы лучше от лица Риты написал, - говорит писатель.

- От моего у тебя не получится, - говорит Рита, - ты извини, Дань, но таланта маловато, да и возраст не тот: хорошо писать от лица женщины мужчина может только лет в семьдесят, когда они его уже не интересуют. Ну, да тебе самому решать. Можешь хоть от лица… то есть от морды пса Ломбарда писать, ты пойми, что не это главное. Кстати, я бы на твоем месте поторопилась, время уже пошло…

- Ну хорошо… Только я не могу, когда вы смотрите! Отвернитесь!

Даня поспешно выводит на чистом листе большие небрежные буквы: ручка скользит по бумаге все быстрее и быстрее, оставляя за собой совершенно нечитаемые следы. Отвернувшись к окну Рита слушает, как скрипит бумага. Что он там пишет? Что будет дальше? Нас всех убивает наше любопытство. Даня поставил правую ногу на сиденье, положил на колено блокнот. Буквы, торопливые буквы: как загнанные животные, бегущие от охотников к обрыву - последней странице. Рита заглядывает Дане через плечо и видит, что никакие это не буквы, а отпечатки ботинок на грязном осеннем тротуаре. Купюру в пятьдесят фунтов несет ветром с проезжей части. Она кувыркается в ночи, съезжает из стороны в сторону по переменчивым горкам воздушных потоков и наконец приземляется к ногам Веры. Та поднимает купюру, отряхивает ее от налипшей грязи, аккуратно складывает вдвое и кладет в карман.

Мимо проходит не по погоде легко одетый цветастый панк с многочисленным пирсингом на лице. Печально, с какой-то непонятной жалостью в глазах, смотрит на Веру. Затем кланяется и несколько раз крестится, глядя то ли на вычурную позолоченную верхушку собора, то ли на массивный логотип компании Mersedes Benz, который неторопливо вращается рядом.

Вера думает о своих подругах. Отмороженные северные дурнушки, ей даже иногда жалко их. Начитаются глупостей в журналах для девочек и ждут чего-то. Людям важен твой внутренний мир, важно, какая ты, важна уверенность в себе… Да никому ничего не нужно! Если ты красивая - тебя любят. Если некрасивая - нет. Все просто… С пятьюдесятью фунтами она поедет в Москву. Снимет номер на последнем этаже гостиницы «Космос». Повесит на дверь красную табличку «Не беспокоить!». И будет долго-долго вслушиваться в гитарные переборы в наушниках, глядя из окна на еще один мерзкий город. Дети вдали пытаются залезть на основание взмывающей в небо ракеты, цепляясь за швы сварки - кто дальше, кто выше напишет свое имя баллончиком. Останкинская телебашня, до упора воткнутая своей тупой иглой в и без того успешно разлагающееся небо над осклизлым городом. И все эти люди, так глупо спешащие по своим делам, все они будут далеко-далеко внизу. Мародеры вечности. Разве они не понимают, что все равно когда-нибудь умрут? Цепляясь за жалкие струпья жизни старческими руками в пигментных пятнах.

На что надеяться? Это все бессмысленно! Никаких пубертатных истерик. Просто здравый смысл. В отсутствии которого ее постоянно упрекала мама… Когда-нибудь все приходят к богу, у всех разные пути… Идиотка! Вы все просто стареете! Ваш бог говорил: «Будьте как дети». А детей вообще не волнует никакой бог, у них полно более интересных занятий! Жалко, что она уже не ребенок. С каждым днем все только хуже. Когда-нибудь она забудет обо всех этих мыслях, а потом и вовсе превратится в такую же тупую мымру с фиолетовыми волосами; с мозгом, помещающимся в тюбик от туши, наполненным рецептами пирожных, и, разумеется, мыслями о боге, чем же еще…

Поток ожесточенных мыслей в голове Веры прекращается. А вот и он - первый встречный. Он похож на вернувшегося и отъевшегося Чацкого с чудовищными кругами под глазами и нездоровой бледной кожей, покрытой грустной щетиной. В вечном клетчатом пальто с не менее вечными жирными пятнами он стоял облокотившись у стены и курил. В точке пересечения всех сюжетных линий. Вера сразу же поняла, что это ключевой человек в ее жизни. Только дурак бы не понял.

- Куда направляешься, красотка?

«Не! Ни фига не Чацкий, - подумала Вера, разглядывая щетинистого, - это же Сидней Джонс!»

Откуда взялось это имя, она не знала, но этому мрачному типу оно очень подходило.

- Ты меня вообще слышишь, беби? Куда собралась в одних тапочках?

- Да так. Мне некуда особо идти. Я из дома только что свалила.

- Насовсем? - шмыгнул носом Сидней.- Конечно.- Хочешь - поехали со мной, - Сидней кивнул на припаркованную рядом машину, похожую на потрепанный антикварный звездолет.

- Поехали! - куда именно, Веру не интересовало. Куда угодно - лишь бы подальше от доставшей матери. Подальше от улицы Планерной, от сигаретного дыма в грязном подъезде, сквозь клубы которого видны мутные надписи дешевым китайским маркером на унылой бетонной стене. Нижняя половина стены - зеленая, верхняя - белая. Пять размашистых черных запятых в ряд - следы потушенных окурков. Изнасилуют, убьют - неважно, лишь бы подальше от всего этого…

Около магазина Сидней остановил машину:

- Беби, выскочи на минутку - купи мне сигарет. «Мальборо». Лайте.Вера послушно взяла скомканную бумажку и вылезла из звездолета на улицу. Рядом припарковался похожий на носорога джип, из него, тяжело отдуваясь, выбрался толстый бритоголовый мужик. С явным криминальным прошлым, будущим и настоящим.В магазине Вера встала в очередь в кассу и принялась наблюдать за бандитом в кожанке. Тот играл в автомат - прозрачный ящик с управляемой рукой-хваталкой, которой нужно было доставать дешевые мягкие игрушки. Бритоголовый держался обеими лапами за миниатюрную ручку-джойстик, азартно кидал в прорезь монетки и все пытался схватить какого-то маленького розового зайца. На его лице убийцы при этом проступило выражение неподдельного детского восторга.

- Пачку «Мальборо», пожалуйста, - попросила продавщицу Вера, когда очередь дошла до нее.

- Обычные или лайтс?

- Лайтс.

Кто-то легонько коснулся ее правого плеча. Вера обернулась и увидела прямо перед собой огромного золотого Иисуса, обреченно покоящегося над вспотевшим пузом бандита. Она подняла голову выше - оттуда на нее смотрел другой Иисус - плюшевый.

- Держи, дочка, это тебе, - сказал бритоголовый. - Плюшевый Иисус. Зайца так и не получилось достать.Вера вернулась в машину и посадила Иисуса себе на колени. Сидней мельком оценил ее приобретение:

- Плюшевый Иисус? Made in China. Совсем китайцы совесть потеряли…

- Да уж… А куда мы едем?

- Вот черт, совсем забыл, детка! Спасибо, что напомнила… Подожди секунду, - он достал мобильный, набрал номер:

- Алло, Леха? Да-да, я… Ниче вроде, а ты как?.. Слушай, такое дело, тебе нужен миллион иранских фунтов?.. Чего?.. Да не, они нормальные, британские, просто напечатаны в Иране… Ага… Точно нет? А евро? Через неделю будут евро, тоже иранские, но вообще не отличишь от настоящих, хоть в банк неси, об обменниках я уж не говорю… Какая еще радиоэлектронная разведка?! Не, кому твои телефонные разговоры сдались?!.. Погоди-погоди, тракторы «Беларусь»? А на фига мне тракторы?.. Ладно, я тебе перезвоню чуть позже…Он сбросил и вновь набрал номер:

- Лозовский? Ну, так… Да ладно?.. Да нет, на пару дней, не больше… Ага… Слушай, тебе нужен миллион иранских фунтов?.. Один к пяти… И ты туда же? Смотри, пожалеешь ведь потом, а поздно уже будет… Ну хорошо, а тридцать тракторов «Беларусь» нужны?.. Реально, тридцать тракторов… Нет?.. Ну, давай…Сидней задумчиво посмотрел на Веру:

- Черт те что со страной сделали за два года! Никому уже и иранские фунты не нужны!.. Ну все, последняя попытка… Алло, Данич?.. Да, в России, больше того - в Ленинграде!.. Слушай, а ты с Гроссом еще общаешься? Убили? Вот дерьмо… Да ладно, не важно… Ты где сейчас? Где? О, это же совсем рядом… Знакомый голос какой… Это Рита там с тобой, что ли? День рождения? Ни фига себе! А куда вы едете?.. День рождения в библиотеке?.. Шикарно, конечно, но давайте лучше через 15 минут встретимся у «Аквариума», все расходы я… Чего? Ты теперь тоже магнат? Рита подарила? Ну, она может… поздравляю, старик! Ага, это вам надо развернуться и проех… Никитин знает? Какой еще Никитин? А-а-а… Ну, все тогда, до встречи!

- Едем на день рождения, беби!

Вера смотрит на стикер, приклеенный к лобовому стеклу. На нем нарисована худенькая девчонка в старомодном платье, с окровавленным ножом в руке и кругами под глазами. «Возьми меня, Льюис! Alice…» - надпись чуть ниже, сделанная от руки фломастером.

- Это из игры компьютерной, - поясняет Сидней, проследив за направлением ее взгляда. - Старая игра одна, мне очень нравится. Кстати, а тебя как зовут-то, детка?

- Алиса, - кокетливо улыбается Вера.

- Ха! Я так и знал, беби! Так и знал! Ты попала в хорошую компанию, ты уж мне поверь…

- А мы далеко уже от аллеи Поликарпова? - спрашивает Вера. - Давайте туда сначала заедем.

- Все как ты скажешь, красотка. Что за аллея? Где это? Хочешь, я тебе ее куплю? - Сидней наклоняется к девушке и вытаскивает за краешек ученический билет, который выглядывал из кармана ее плаща: - Сазонова Вера, 9 «Б». Ахахах! Правильно, Алиса, дезинформация никогда не помешает! Никогда не говори правду, слышишь, никогда! Даже по самым пустячным поводам. Я вот никогда не говорю…

Через полчаса они были у многоэтажного голубого «Аквариума», булькающего неоновыми пузырями. Прозрачные стены, прозрачные полы. Люди танцуют, сидят за прозрачными стойками баров, лишь вокруг туалетов стыдливо колышутся водоросли из зеленых лампочек.

- Рита! Ооох! Моя богиня…- Уже давно не твоя, Сид! Как долетел?

- Нормально.

- А ты уверен, что это «Аквариум»? - Рита показывает на горстку молодых людей, мерзнущих в очереди перед канатом. - Мне кажется, это «Пидрариум» какой-то!

- Есть немного, - соглашается Сидней. - Зато там готовят лучший утиный супчик в этом городе! Я бы сейчас все отдал за утиный супчик!

- Да уж… - мечтательно протягивает Даня. - Прозрачный такой супчик, с морковью, с лучком…

- Данюша! С днем тебя, дружище! Ого, какой костюм классный! На Ленфильме взял?

- Типа того…

- Эх, Данька! Данька! Бледный какой стал, тощий… Убьет тебя этот Ленинград, попомни мои слова. Город мертвяков и вечной депрессии… Ну, серьезно, едешь по Невскому, а там из окон привидения в париках выглядывают, канделябрами машут. Слушай, ты жрать, наверное, хочешь, а?

- Ну, не то чтобы очень… - жмется Даня.

- Хочет-хочет! - вмешивается Рита. - Он уже месяц одну яичницу ест.

- Нет, старик, так нельзя! Пойдем! Пойдем, говорю, я угощаю. А, черт, совсем забыл, память ни к черту… Друзья, знакомьтесь, это Алиса.

- Привет, Алиса! - хмуро машет рукой Даня. Девушка опускает глаза.

- Господи, злой-то какой, - с притворной грустью вздыхает Сидней. - Вот что: потом, знакомиться потом будете, а сейчас Данюшу надо срочно покормить, пока он нас всех не съел! Идем все за мной, как утята за уточкой, кря-кря. Аххахах. Так, утятки, взялись за руки, то есть за лапы, поплыли!

Сидней своим огромным телом, как ледоколом, ирезается в толпу, стоящую у канатов, пробивается к входу, на буксире тащит за собой друзей.- Добрый вечер! - приветствует их Толстяк Пол, шевеля полными влажными губами. В руках у него распечатка с фамилиями, большая часть уже вычеркнута. - Вы в списке гостей?

- Конечно! - Сидней скользит цепким взглядом по сегодняшней афише. - Мы - «Неунывающие Имбецилы». Я - Евгений Макаенко, а вот это, - Сидней неопределенно машет рукой в сторону стоящих за ним друзей, - это… как его там…

- Игорь Лисник… - шепотом подсказывает писатель.

- А, ну да, Игорь Лисник…

- Все вот эти 4 человека - это Игорь Лисник?

- Разумеется! - Сидней нетерпеливо приподнимает канат…Толстяк Пол внимательно изучает Даню, который по-прежнему обвязан динамитом, как безумная новогодняя елка.

- Это маскарадный костюм, - ловит взгляд администратора Сидней. - Парень немножко аут. Думал, что сейчас Хеллоуин! Знаете, эти писатели - они все чуть-чуть… - не найдя подходящего слова, Сидней выразительно вращает пальцами у правого виска, будто откручивая и вынимая из патрона невидимую лампочку.

- Проходите… Стоп, а ты куда? - Толстяк Пол останавливает Тиму.

- Сынишка мой, - Сидней обнимает мальчика. - Пора пацана в бизнес вводить, с нужными людьми знакомить.

- Понятно. На втором этаже есть видеоигры…

Перед вешалками с одеждой пританцовывает гардеробщик. Завидев Никитина, он расплывается в широкой улыбке:

- Сюда, давайте сюда, мальчишки, сейчас я вас повешу…

- Я, пожалуй, тоже разденусь, - Даня стаскивает с себя кольчугу из динамита и отдает ее гардеробщику.

Друзья поднимаются по длинной винтовой лестнице. На втором этаже человек в белом костюме и ковбойской шляпе поливает танцующую толпу пеной из старинной пушки.

- Больше пены! Больше пены! - кричит в микрофон МС.

Люди в костюмах плещутся в надувном бассейне вместе со стриптизершами. Все прыгают по колено в пене, поднимают ее горстями с пола и швыряют друг в друга.

- А теперь ваши любимчики!!! DJ VITAMIN и группа «НЕУНЫВАЮЩИЕ ИМБЕЦИЛЫ» со своим суперхитом «ИГОРЬ ЛИСНИК ЖЕЛАЕТ ВЫПИТЬ».

На залитую пеной сцену выбегает человек, одетый в костюм волосатого огурца.

- Давайте выше поднимемся, - предлагает Рита. - Мы здесь намокнем.

Мимо них скатывается по лестнице высокий полный мужчина в яркой оранжевой футболке и широких штанах. Пушистая прическа-одуванчик немного помялась о ступеньки, но все же сохранила свой неповторимый объем.

- Хотя на третьем этаже, наверное, тоже не лучше…

- Не обязательно, - говорит Никитин, - это просто финн был.

- Нужно запретить финнам приезжать в Петербург, - говорит Рита. - Как они запретили Дональда.

- Какого еще Дональда?

- Утенка Дональда, из мультика.

- А они его разве запретили?

- Конечно. Запретили на территории Финляндии, потому что Дональд не носил штанов.

- Так он же утка, зачем утке штаны?

- Ну, вот Микки Маус носил. А Дональд - нет. А значит, он падшая развращенная утка, и детям Финляндии такие не нужны. Так что можно совершенно спокойно под тем же предлогом запретить финнов в Петербурге.

На третьем этаже действительно относительно спокойно. Зал оформлен в нарочитом стиле рюмочной: столики застелены газетами, вместо пепельниц - пустые банки из-под кильки в томатном соусе.

Они садятся в углу. Даня стучит пальцами по поверхности стола в такт музыке - не знает, куда деть руки, ему почему-то неловко и неуютно. Из водорослей появляется официант:

- Добрый вечер!

- Привет! - отвечает Сидней, придвигая к себе поближе меню. - Так, кто что будет есть?

- Я ничего не буду! - говорит Рита. - Только красное вино!

- А я кока-колу.

- А ты, Даня?

- Мне утиный суп, чай… Или нет, утиный суп не нужно, лучше мисо с крабом и суши еще, вот этот вот набор.

- Обожаю японцев, - говорит Сидней. - Так лихо развести весь мир. Мисо с крабом, как звучит-то, а? А на самом деле - обычная рыбацкая похлебка из полуголодной деревеньки на богом забытом острове. Им даже дров жалко было, вот и стали сырую рыбу жрать. А весь мир за ними повторяет. По привычке, ведь самые крутые штуки - всегда японские. А все потому, что у японцев маленькие члены…

- Почему маленькие? - удивляется Рита.- Ну, я не знаю, может, большие, какая разница…

- Кхм-кхм…- пытается обратить на себя внимание официант.

- Ладно, Алиса, а ты что будешь? - спрашивает Сидней.- Мне, пожалуйста, персиковый сок и салат из морепродуктов.

- Понятно. А мне тогда то же самое, что и Дане, отбивную из ропана плюс еще два вот этих салатика и водочку. И еще две бутылки шампанского, день рождения все-таки…

Писатель по-прежнему нервничает. Чтобы успокоиться, начинает гладить себя по коротким отрастающим волоскам на побритой недавно наголо голове. Мягкая щетина щекочет кожу, прижатые волоски медленно распрямляются, наэлектризовывая мозг. Недавно у него появилось еще одно развлечение - трогать кончиком языка острый край сколовшегося зуба. Только вот язык постепенно стирается до крови и болит, если есть соленое.

- Даня, что с тобой? - спрашивает Сидней.

- Зуб скололся. Завтра схожу к врачу.

- А ты знаешь, что электрический стул изобрел стоматолог? - спрашивает Рита. - В дантисты идут не просто ради денег, эти люди - настоящие фанатики. Гестапо на тридцать процентов состояло из стоматологов…

За соседним столиком сидят двое мужчин. Оба как зеркальные отражения друг друга: в безразмерных свитерах с ромбами и высоким горлом. Усы, очки, бородки, опухшие от алкоголя лица.

- Аркаша… Ты гений! - торжественно объявляет один из ромбов.

- Чушь! - сердится второй. - Это ты гений!

- Ну, хорошо: и я гений, и ты гений!

- Друзья твои? - спрашивает писателя Тима.

- Смеешься, что ли! - Рита дарит писателю стервозную улыбку. - Единственные Данины друзья - это гормональные антидепрессанты! Правда, лапка?

- Лапка рельеф… - задумчиво произносит Даня, ни к кому не обращаясь.

Сидней хмурится и грозит Рите кулаком:

- Гады вы все-таки! У человека день рождения, а вы ему хамите, как последние скоты! О, а вот и наша водочка приплыла… - Он разливает водку по стопкам, одну из них протягивает Дане.

- Нет-нет! - качает головой тот. - Я не пью!

- Почему? - удивляется Сидней. - Ты же писатель! Все писатели пьют!

- Не знаю… Мне больше трезвым нравится быть, я чай пью. И к тому же у меня в последнее время печень как-то странно чешется…

- Ну, если печень чешется, значит, по крайней мере, она у тебя еще есть, - философски замечает Рита.

- Золотые слова! - радуется Сидней, сдирая фольгу с бутылки из-под шампанского.

Пробка выстреливает в потолок.

- Ну что, пумс-пумс, кролики! - Сидней поднимает свою стопку.

- Пумс-пумс! - подхватывает Никитин.

- Я, наверное, тоже буду, - неуверенно говорит писатель, - все-таки день рождения…

- Конечно, будешь! Ничего с твоей печенью не случится: почешется и перестанет.

- Давайте-ка, друзья мои, за Данюшу! Кстати, Даня, у нас с Алисой для тебя подарок! Детка, доставай!

Вера открывает рюкзак и вынимает из него игрушечную поролоновую крысу: ту самую, что лежала распотрошенной на столе у писателя дома. Только теперь крыса как новая - толстая и самодовольная.

- Батукада! Она ожила!

- Ахххаах! - смеется Сидней. - Это только начало, старик! Сегодняшней ночью сбудутся все твои мечты! И наши заодно! - он обнимает Веру. - Правда, детка?

- Ожила? - переспрашивает Рита. - А она что, умирала?

- Точно! Данины враги ее разрезали и выпотрошили. А мы с Алисой ее оживили.

- Даня, дай мне ее на секунду, пожалуйста, - Рита берет Батукаду из рук писателя, осматривает неровный шов позади крысы. - Вы чего, затолкали ей поролон назад через дырку в заднице? А потом зашили?

- Точно!

- И кто же это сделал?

- Я! - гордо восклицает Сидней.- Хорошо, а чем именно ты это сделал? Сидней устало смотрит на девушку:- Рита, какая же ты все-таки испорченная, это жуть просто! Это у вас семейное: младшая сестра твоя тоже той еще штучкой скоро будет. Она уже сейчас себя иначе как Киской не называет и с тебя во всем пример берет… Они, кстати, приедут с Анечкой через неделю, ты знаешь? Вот тогда по-настоящему повеселимся!

- Нет, серьезно, чем ты это сделал? - не унимается Рита.

- Пальцем! - Сидней поднимает вверх свой указательный палец. - Пальцем я это сделал!

- Да я верю, верю, - успокаивает его Рита. - Чего ты так разволновался… А ты, Даня, все равно постирай ее лучше на всякий случай. Сидней у нас известный ловелас… Ты посмотри на него, довольный, как удав. Как думаешь, зачем он в Россию вернулся?..

- Я, между прочим, вернулся по делу! Продавать иранские фунты.

- Иранские? - Тима и Рита переглядываются. - А вот это не они, случаем?

Сидней рассматривает купюры на свет.

- Они! Роскошные бумажки, правда? Сейчас Иран - самая лучшая страна на свете. Там чего только не делают.

- Ну еб твою мать! - расстраивается Даня, выгребая из карманов деньги. - Только почувствовал себя магнатом, и вот…

- Дань, мы правда не знали… - говорит Рита. - Прости…

- Да конечно, не знали… А кто все знать должен, я, что ли?! У меня и без вас дел по горло.

- Мультики?

- Пошла ты! Сид, а ты надолго в Россию? Может, их поменять как-то можно? Ну, я не знаю, один к десяти хотя бы…

- Один к пяти можно, я над этим сейчас работаю, Данюш. Но сюда я ненадолго. С тех пор как Рита меня бросила, я живу в самолетах: не могу находиться в одном и том же месте дольше недели. В самолетах мне все нравится: там меня кормят, там за мной ухаживают, фильмы интересные показывают, рассказывают, куда летим, как летим… Только вот зачем летим, не рассказывают.Он тяжело вздыхает, достает из кармана серебристую платформу и кидает себе в рот две таблетки.

- Это тебя в Иране научили ксанакс водкой запивать? - спрашивает писатель.

- Знаете, что я заметила? - говорит Рита, рассматривая опухшие коричневые полумесяцы под глазами Сиднея. - Чем больше город, тем лучше его обитатели разбираются в фармацевтике. И тем болезненнее они выглядят…

- Ну, и что?

- Так, просто… Вы, кстати, в курсе, что героин изобрели спустя 11 дней после аспирина, причем сделал это тот же самый ученый?

- Discovery? - понимающе кивает Сидней. - Ты, Риточка, нисколько не изменилась, все такой же телевизионный эрудит. Всегда знаешь: кто, что и когда изобрел… Вы тут все вообще жертвы масс-медиа: вон, посмотри на Никитина, он скатерть читает.

Журналист действительно с профессиональным интересом изучает газету, расстеленную на столике.

- И ничего я не жертва! - говорит он. - Я Дэну подарок нашел. Слушайте, какое здесь объявление. Земельный участок (1-2 сотки) или любое нежилое помещение 6-20 метров или гараж купит ответственная чуткая медсестра со стажем в реанимации…

- Вот это женщина! - подхватывает Рита. - Ответственная и чуткая! Даня, не упускай свой шанс: звони и женись! Будете ненавидеть человечество вместе!

Даня молча наливает себе в бокал шампанского, а затем щедро добавляет сверху водки. Содержимое бокала взрывается у него в голове оглушительным салютом, который оставляет после себя долгий мерцающий след.

- Еще бы у тебя после этого печень не чесалась… - замечает Никитин. - Дэн, ну ты дебил совсем, что ли? Ты знаешь, почему день рождения всегда грустный праздник? Биоритмы в нуле, а ты еще и накачиваешься какой-то дрянью.

- Малыш, правда, - говорит Рита, - побереги себя, ты нам еще нужен. Я такое пила, когда мне было пятнадцать лет и хотелось страстей и трагедий. Ничем хорошим это действительно не заканчивается.

- А тебе никогда не было пятнадцати лет! - говорит писатель. - Тебе сразу было семнадцать!

- Почему?

- Потому что я тебя узнал в семнадцать лет. И больше девятнадцати тебе тоже никогда не будет…

Рита перегибается через стол, берет писателя за руку и резко переворачивает его ладонь. Несколько мгновений смотрит на линии на ней.

- Так вот в чем, оказывается, дело, Даня…

- Да, именно в этом, красотка! - огрызается тот.

- Ты уже был там, да? Армас тебе подарил точку входа… Ты прямо сейчас в нем?

Даня таинственно ухмыляется и пожимает плечами.

- Именно поэтому я и смогла тебя найти, правильно?! Черт, я могла бы и раньше догадаться… И напиваешься ты сейчас потому, что тебе страшно! Или больно… Ты уже заплатил за вход? Понял, каково это, да?

- Вы о чем вообще? - спрашивает Никитин. Сидней растирает пальцем мокрое пятно на столе, прислушиваясь к разговору.

- Но ты же знаешь, что можешь не пройти его один, так? - продолжает Рита. - Ты бы не полез туда в одиночку: ты ведь осторожный до паранойи, чего только экспертиза для ножа стоит… Значит…Она переводит взгляд на Веру.

- И ты что, ей ничего не сказал?..

- Кому он что не сказал? - нервничает Никитин. - Хватит загадками изъясняться!

- Алиса, пойдем танцевать! - говорит Рита.

- Я? - робко переспрашивает девушка, которая до этого тихо сидела в углу и потягивала персиковый сок через трубочку.

- Ну, а кто же еще! Думаешь, кто-то из них умеет танцевать?.. Да даже если бы и умел - я хочу с тобой. Ты прекрасна!

- Я? - снова переспрашивает Вера. - Ей не верится, что это божество обратило на нее наконец внимание.

- Конечно, ты…

«Конечно, ты», - беззвучно, одними губами проговаривает Даня, неудачно пародируя ответ Риты. Никитин больно толкает писателя локтем в бок. Даня икает. Берет в руку бутылку с шампанским и смотрит сквозь нее, прищурив один глаз. Невнятные зеленые силуэты удаляющихся девушек, искаженные толстым бутылочным стеклом.

- Тим, а мы давай пойдем в Tekken порубимся! - предлагает Сидней. - Победителю достается богиня Рита!

- Нормально ты придумал… Вообще-то Рита моя сестра, так что ты должен что-то другое поставить!

- Ммм… Хорошо. Тогда я ставлю машину и еще, если проиграю, беру на себя заботу о ваших многострадальных фунтах. И о твоих, Даня, до кучи.

- Идет, - соглашается Тим, - только фунты один к одному!

- И мои тоже один к одному! - вмешивается писатель.

- Ну и аппетиты у вас, джентльмены…

- Ничего страшного: Рите они дорого достались. И лучше не в Tekken, а в Soul Calibur!

- Там только Tekken, по-моему, есть.

- Ладно…

Они уходят. Даня снова льет в бокал шампанское, тот переполняется, игристое вино озером растекается по поверхности стола, пока Никитин не останавливает руку писателя. Он забрасывает озеро салфетками, те медленно намокают…

- Дэн, если уж нажрался, то хотя бы веди себя достойно! Чай он пьет…

- Пошел ты!

- Дэн, ты в пепельницу соус льешь…

Даня действительно наливает соевый соус в круглую металлическую пепельницу с тремя желобками для сигарет.

- Пошел в жопу! - огрызается Даня, макая калифорнийский ролл в пепельницу. Потом по одной начинает подбирать палочками упавшие икринки…- Настоящие мужчины говорят «Пошел на хуй!».

- Пошел на хуй!- Именно так, дружище. Ты же писатель, ты должен следить за своей речью, тем более в таких местах. Дэн, давай за барную стойку перейдем, а то нас сейчас тут зальют твои озера.

- Пошли.

Бармен оценивающе скользит взглядом по фигуре Никитина и подмигивает ему.

- Я же тебе говорил, - шепчет журналист, - здесь надо быть осторожнее со словами.

Даня подносит ко рту воображаемую рацию-кулак и громко басит туда, имитируя помехи и пьяно проглатывая звуки:

- Педрила-1, это Педрила-2, как слышите, прием!

Никитин вновь толкает писателя в бок.

- Дэн, не шали! Вот увидишь, нам теперь будут недоливать…

- Тогда явится наш космический флот и сровняет здесь все с землей!

Даня расставляет руки в стороны и гудит, изображая самолет. Потом устало опускает голову на барную стойку.

- Охуительно смешно… Дэн, учти: я тебя домой везти не буду! Дэн! Дэн! Не засыпай! Эй! Говори со мной! Слышишь, Дэн!? А тебе самому нравится Рита?

Даня смотрит на Веру, танцующую вместе с Ритой. Девчонка не отрывает глаз от своей новой знакомой.

- Так нравится или нет? - повторяет вопрос Никитин.

- Нет.- Ладно гнать, Дэн! - смеется Никитин. - Если ты когда-нибудь будешь спать с такими женщинами, можешь считать, что жизнь твоя удалась!

Даня ничего не отвечает. Что-то мешает ему сидеть - он достает из заднего кармана джинсов длинную зубочистку, к одному из концов которой приклеен пышный зонтик серебристой мишуры. Откуда она у него? Наверное, кто-то вытащил из коктейля и ради смеха засунул ему в карман, пока он пробирался сквозь толпу. Совсем уже все обнаглели. Похоже, даже последние безымянные статисты уже делают, что хотят, в его истории.

Рядом за стойкой сидит и курит Ангел. Над его головой болтается картонный золотой нимб на проволочке. Судя по всему, Ангелу не хватает на выпивку. Он уже высыпал на стойку всю имевшуюся в карманах мелочь, а на нехватающую сотню пытается теперь всучить бармену женские трусики и свой картонный нимб.

- А что, очень романтично! - говорит Никитин. - Дэн, напиши про него! Что-нибудь в духе «он променял небеса на земную любовь, а она разбила ему сердце. И вот теперь он алкоголик, его все любят, жалеют, а он пишет стихи».

- С ума сойти…

- Язвишь все? Ну-ну… Знаешь, кстати, что я сейчас подумал?! Музыка для женщин - это как шест для стриптиза, как мужчина - что-то такое, за что они могут хотя бы на время зацепиться… Слушай! - его вдруг осеняет внезапная догадка. - А, ты можешь написать так, чтобы у меня с Ритой что-нибудь вышло?

- Нет.

- Да ладно, что тебе стоит!

- Нет.

Движения Риты плавные, женственные. Они обещают что-то, что никогда не сбудется, влекут к себе обманчивой мягкостью и податливостью. У Веры - резкие, угловатые, пытающиеся утвердить, зафиксировать себя во враждебной, как ей кажется, атмосфере. Рита смеется, берет Веру за руки и поднимает их вверх, затем притягивает девчонку к себе, кладет ее ладони себе на бедра. У одной длинные черные волосы, у другой - короткие светлые, почти мальчишеская стрижка.

- Дэн! - кричит Никитин. - Дэн!

- Чего тебе еще?

- Это не мне! Это тебе! Я и про тебя только что все понял! У меня прямо какой-то вечер озарений.

- Что ты понял?

- Я понял, почему ты пишешь, как идиот!

- Да? Очень интересно… И почему же?

- Просто ты воспринимаешь мир как картинку, которая все время льется в твой мозг. И она производит на тебя такое сильное впечатление, что ты не знаешь, что с ней делать, не успеваешь даже ее осмыслить. Вот что: ты идеальный субъект. Ты не понимаешь, как устроены даже самые простые вещи, откуда они взялись и что означают. Это глупость на самом деле. Ты попросту не умный. Не наблюдательный и поверхностный.

- Пошел ты!

- Нет, правда, без обид. Ведь так и есть. Ты тонешь в информации, ты видишь слишком много, и поэтому не видишь ничего. Я на сто процентов уверен, ты думаешь, что сапоги на платформе и бюстгальтер вон у той большесиськи - это не одежда, а части ее тела. Ну, правда, ведешь себя как Дюймовочка на негритянском балу. А все потому, что мир для тебя - это один большой поток. Он льется сквозь твои глаза, сквозь кожу, сквозь все твои чувства и не оставляет ничего от тебя самого. Причем следующая волна этого потока не оставляет практически ничего от предыдущей. Понимаешь, о чем я? Ты ведь творчеством занимаешься, ты вообще должен проникать в самую суть вещей. Творчество - оно…

- В жопу творчество! - говорит писатель, поднимаясь из-за стойки.

- Вот это ты верно сказал, - одобрительно кивает Никитин. - Это хорошо. Пусть это теперь будет твоим девизом!

- Пошел ты!

- А сам-то куда собрался? Обиделся, что ли?

- Нет. Пойду отолью.

- Давай, дружище! Ты сможешь, я в тебя верю!

В туалете Даня не закрывает за собой дверь. Стоит, облокотившись для надежности лбом о выступающее на уровне лица зеркало. Пьяный писатель покачивается из стороны в сторону, безуспешно пытаясь попасть в цель. Черт, ну зачем нужно было так напиваться? Наконец льдинки в писсуаре начинают таять, оседают, проваливаются. Он возвращается к барной стойке, застегивая на ходу ширинку.

- Ну, как? - спрашивает Никитин. - Успешно?

- Так себе, - отвечает писатель, падая на стул. - Я там все обоссал.

- Как это? - удивляется Никитин.

- Так это. Вообще все.

- Аххахха! Ну что же, Дэн, ты не так уж безнадежен, как кажется на первый взгляд… Тогда… Ахах-ха… Тогда давай выпьем за твой след в истории!Писатель с трудом сдерживает рвотный позыв, когда пузырьки нагревшегося шампанского бурлят в горле.

- Знаешь, кстати, Дэн, я больше всего на свете ненавижу вставать по утрам, чтобы отлить, - говорит Никитин, - под утро, когда самые сладкие сны, обязательно захочется поссать. Лежишь и мучаешься - и вставать вроде без мазы, потому что сон пропустишь, и спать дальше никак не получается. Серьезно, я бы большие деньги платил тому парню, который за меня бы по утрам отливал.

- Ты бармену предложи, он наверняка согласится…

- Ха… Ха… Ха… Дэн, я вот только одного никак не пойму: если ты себя считаешь таким весельчаком, чего же ты своих героев замочить хочешь всю дорогу?

- Потому что я гуманист.

- Не понял…

- Ну, смотри: допустим, я не уничтожу их. Но мой текст ведь рано или поздно закончится, так ведь? И где же тогда эти бессмертные герои будут жить?

- Хм… Я об этом никогда не думал…

- А ты подумай… Это и тебя, между прочим, касается!

- Ну-ну… Мне кажется, все гораздо проще объясняется: ты, наверное, фанат The Birthday Massacre, нот и все!

- Так и есть.

- Вот видишь… Кстати, Дэн, ты, конечно, мудак, ночку и кота я тебе никогда не прощу… - откровенничает вдруг уже изрядно набравшийся Никитин. - Но я все-таки тебе сейчас честно скажу кое-что, как другу. Не такой уж ты и дерьмовый писатель. Серьезно! Во всяком случае, хоть припевы своих любимых песен не печатаешь. В наше время это редкость…

- Спасибо.

- Да не за что! И вот еще что хорошо: все слова у тебя простые, знакомые. А то, знаешь, читаешь иногда, а там всякие «мизантроп», «папье-маше»… Черт его знает, что это такое. А у тебя в этом плане все отлично. Это редкость, серьезно… Нет, есть, конечно, минусы. Ты только не обижайся: я же редактор, я все замечаю. Я тебе правду скажу… Суицидальный комплекс твой немножко утомляет. Нет, я понимаю, конечно, в самолюбовании есть свой шарм. Этакая фишка: вот, посмотрите, Даня Шеповалов, взрослый мужчина, который думает как подросток. И еще… Этот твой культ лузерства, вот, мол, какой я неудачник, я мышек в подъезде кормлю, хотя мне жрать нечего, ну и так далее. Чтобы ты там себе ни думал, а это очень скверно выглядит. Знаешь, как Лев Пирогов такой стиль называет? «Ебаться хочется, но я не сдаюсь!» Понятно, конечно, что все мы тут жертвы матриархата, но можно ведь иногда и нормальные вещи делать, а не в соплежуйстве своем купаться. А вам всем лишь бы о бабах писать…

- Достал уже! - морщится Даня. - Тебе на работе, что ли, дерьма мало?

- Нет, ты послушай. Послушай! Что, плохо правду переносишь? Кстати, да, вот еще одна твоя проблема. Ты слишком много врешь! А писатель должен быть искренен. Все должно быть чисто, сильно, от души… Знаешь, написал и умер… Ага… Так вот, я говорю, от души! А ты что пишешь? Если ты настоящий писатель, то пиши тогда книгу «Как я превратился в кусок говна за полгода», а не вот это вот, что ты тут воротишь. Представь себе, твои эротические фантасмагории с перегрузкой фальшивых эмоций никому, кроме тебя же, не интересны. Дай-ка я еще раз гляну, - Никитин берет у Дани блокнот. - Слушай, а зачем ты «наебнуться» вычеркнул? Отличное слово, зря ты так! Еще «сисечки» хорошее… Так, а «большесиська» - это же я придумал, вот ты гад, Дэн, спиздил слово! Хмм… Знаешь, завязывай с гиперстимуляцией событий: людей укачивать будет… Так-так… Дэн, ты слышал вообще такие слова: кульминация, развязка? Судя по всему, нет, а если и слышал, то очень давно… И ты не записывай тут за мной. Ишь, записывает он. Сколько у тебя этих блокнотов? Напился, как последняя скотина, и все равно записывает! Еврей! Дэн, ты еврей?

- Неа, - писатель шумно икает. - Я дистрибутив вечности!

- Бля, Шеповалов, ну серьезно - хватит выебываться, это реально утомляет! Какая кому разница, кто ты такой? Сейчас на свете около 7 миллиардов людей. Шесть с чем-то там миллиардов! Ты хоть представляешь себе это число? Если ты будешь считать до шести миллиардов, по единице в секунду, то у тебя на это уйдет 220 лет. Врубаешься? И у каждого из этих людей, которых ты за свою жизнь даже не сможешь сосчитать, у всех них свои проблемы, и всем совершенно наплевать на тебя. А мне, твоему другу детства, вдруг на миг - каприз, да и только, на миг лишь стало интересно, какая у тебя национальность, и ты не можешь правду сказать? И записывать хватит! Я говорю: перестань записывать! У меня племянник тоже писатель. Пишет роман «Приключения Лавилаза»… Чего ты смеешься-то, я не пойму, у тебя книжка вообще как пылесос называется… А если уж тебе так нравится твой маниакальный реализм, хотя бы потрудился фоны прописать нормально. И вообще, Дэн, я тебе сейчас действительно дельный совет дам. Резать надо твои тексты! - Никитин с чувством ударяет кулаком по стойке, так что бармен вопросительно смотрит на него - не пора ли уже вызывать охрану. - Резать к чертовой матери!!!

- Допиздишься сейчас, - огрызается Даня, демонстративно щелкая авторучкой и отбирая у Никитина блокнот. - Не умный, не наблюдательный, резать… Одной почки ему, блин, много… Очень просто сейчас исправим.

- Ну, можно, в принципе, и не резать, - спохватывается Никитин, до которого вдруг тоже доходит двусмысленность его собственных слов. - По большому счету, ничего - бодренько так… Эй! Дэн… Перестань! - Никитин хватает писателя за рукав. - В шутки не врубаешься? Дэн! Послушай меня! То, что ты делаешь, очень круто! Очень! Ты им всем покажешь, как надо! Всем этим занудам!Даня продолжает что-то вычеркивать в блокноте.

- Дэн! Да ты чего? Да мы же все детство вместе провели! Помнишь, как мы конфеты на кладбище воровали? А анчоусы, помнишь, мы анчоусы нашли на свалке у болота?

- Какие еще анчоусы?

- Ну, рыбки такие маленькие сушеные…

- Аа-а…Писатель вновь возвращается к своему занятию.

- Дэн! Ну, серьезно, перестань, это уже не смешно! Положи ручку, тебе говорят! А помнишь, мы на задней парте сидели и трепались, и эта сука у доски говорит: «Никитин! Шеповалов! Ну что вас ждет в жизни?» Помнишь? Дэн? Помнишь, что мы ответили?

- Помню, - говорит Даня, отрываясь от блок-пота. Взгляд его теплеет.

Никитин с облегчением переводит дыхание.

- Ну, давай опять вместе! Никитин, Шеповалов! Что вас ждет в жизни?

- Слава… Деньги… Женщины…

- Наркологическая клиника, - продолжает Глеб Давыдов, подсаживаясь за стойку вместе с подругой, - все как у людей…

Даня и Никитин смеются…

…They only want you when you're seventeenWhen you're twenty-oneYou're no fun…

- Клево тут! - робко начинает Вера. - Правда? Сквозь громкую музыку приходится кричать, чтобы тебя услышали.

- Да, ничего, - соглашается Рита.

- А мальчика этого как зовут?

- Тим. Это мой младший брат. Двоюродный…

- Слушай… - видно, что Вера колеблется, но все же ей очень хочется спросить. - Может, это, конечно, и не мое дело, но… что-то он очень странно на тебя смотрел. И на меня тоже, когда ты захотела со мной танцевать. Я имею в виду, странно для брата. Даже для двоюродного.

- Я знаю, - улыбается Рита. - Просто он меня очень любит. Очень, - повторяет она.

…They take a polaroid and let you goSay they'll let you knowSo come on…

Вера чувствует, как из низа ее живота поднимается и медленно разливается по всему телу томная, лениво-сладостная истома. Когда она добирается до груди, сердце начинает биться очень быстро, неровно, с отчетливо ощутимыми перерывами. От этого становится страшно и приятно одновременно. Страшно - потому что сердце может не выдержать. И что тогда будет дальше? Приятно, потому что… Потому что… Что? Вере хочется опуститься на пол и закрыть глаза. Громкая музыка вдруг куда то исчезает, люди вокруг становятся размытыми и неважными. Ри-та. Остается только она. Вера хочет что-то сказать, выразить свои чувства, но, взглянув на Риту, понимает, что та уже все знает.

- Очень, - вновь тихо, по слогам повторяет Рита.

Все тело Веры вздрагивает в рефлекторном спазме, она запрокидывает голову, стонет, чувствуя, как безжалостный сладкий вирус пробирается еще выше. Ей тяжело, ей не хватает кислорода. Вера глубоко вздыхает: душный прокуренный воздух кажется ей самым свежим и упоительным глотком, который она только делала в своей жизни. Становится чуть легче, она открывает глаза и тут же понимает, что сделала это зря: рядом с ней такое невероятно красивое существо, от близости к совершенству которого хочется немедленно умереть.

- Ты… Ты… - шепчет Вера.

Рита касается пальцами узких скул девушки, приближается к ней. Та в ответ подается вперед и несмело касается своими губами губ Риты. Не ощутив никакого сопротивления, проталкивает свой язык ей в рот, снова рефлекторно дернувшись всем телом. Набирается смелости и принимается жадно целовать Риту. Она хочет подарить всю себя этому божеству, отдать за него свою жизнь. Красочные картины самопожертвования стремительно сменяют одна другую, оставляя Вере лишь ослепительные, безумно нежные ощущения, острые, как влажное лезвие ее увязшего в наслаждениях языка. В этих ощущениях хочется раствориться навсегда. Вера едва успевает схватиться руками за плечи Риты, чтобы не упасть, бессильно отклоняется, прижавшись бедрами к ней. Юбка висит на выступающих косточках, открывая узкую полоску незагорелой кожи. Веру бьет первый в ее жизни оргазм. Она впервые кого-то любит.

- Как же я могла забыть, - стонет она. - Как же я могла забыть… Ведь это… Это…

Рита смотрит в широко раскрытые глаза девушки. Юное лицо, расчерченное послесвечением лазерных сканеров. Она берет Веру за плечи и рывком разворачивает ее, спиной к себе, на мгновение придавая своим движениям горячую, почти мужскую уверенность. Лопатки, движущиеся, текущие под упругой загорелой кожей. Пятна веснушек на хрупких плечах. Вера снимает резинку, расплескивая распущенные волосы по плечам.

- Как же я могла забыть… - смеется она.

Рита наклоняется и целует девушку, как тлеющие угли в костре, раздувая огонь в низу ее живота. Огня становится так много, что он прорывает свою оболочку и медленно, со змеиным шипением поднимается по позвоночнику Веры, спиралью пылающих языков пробивая себе дорогу. Рита жадно пьет его, это тяжело - огонь обжигает и пьянит до потери сознания, но она старается не упустить ни глотка. Наконец тело Веры еще несколько раз экстатично дергается - и девушка замертво падает на пол. В ее тускнеющих, застывающих глазах отражается медленно опускающееся на пол перышко, потревоженное падением…

Заметно похорошевшая Рита несколько секунд равнодушно смотрит на мертвую девчонку, затем перешагивает через нее и идет к стойке бара… К телу Веры подбегают сотрудники службы безопасности - оно еще бьется в судорогах эпилептического припадка. Скудные вспышки стробоскопа высвечивают белки закатившихся глаз, прозрачную струйку слюны, тянущуюся из уголка рта…

Последний великий писатель смотрит на пузырьки, поднимающиеся в его бокале. Они взрываются на поверхности волнами микроскопических цунами, отражающими огни дискотеки.

- Даня, а тебе не кажется, что алкоголизм - это отвратительно? - спрашивает его Рита, подходя к барной стойке. - Привет, Глеб! Симпатичный пиджак!Никитин вскакивает с места и предлагает девушке свой стул.

- Конечно, отвратительно, - соглашается Даня. - Но все остальное еще отвратительнее.

- Ты говоришь прямо как мой дядя… - Рита поднимает руку, подзывая бармена. - Но вообще-то я с вами согласна… Красное сухое. Да, вот это…

- А что там за шум? - спрашивает Глеб, пытаясь рассмотреть хоть что-то за спинами людей, столпившихся на танцполе.

- Ничего особенного, - Рита берет свой бокал. - У какой-то девчонки эпилепсия…

Писатель достает из нагрудного кармана рубашки солнцезащитные очки и надевает их, пряча глаза. Сквозь затемненные стекла все окружающее становится очень контрастным, отчетливо видны только главные линии, полутона отступают на второй план. Так сложно увидеть все сразу.

Рядом опускается остроносый ботинок из крокодиловой кожи. Это бармен залез с ногами на стойку, прибавляет громкость на телевизоре, который висит под потолком.

- Пульт сломался, - извиняется он перед посетителями.

На экране носятся люди с мячом: то ли футбол, то ли регби.

«Моня делает пас Хряпе. Хряпа - Гольденцвайгу… Опасный момент! Го-о-ол! Сборная России лидирует!»

- Да уж, ничего себе у России сборная! - возмущается Никитин. - Моня, Хряпа и Гольденцвайг…

- И еще негр, - добавляет Рита.

- Где негр?

- Вон, видишь, в углу, номер 22…

- Моня, Хряпа, Гольденцвайг и негр… - сокрушается Никитин.

- Ну и что? - пожимает плечами Рита. - Мне нот наплевать.

- Почему?

- Все это варварские игры. Обойти всех и забить гол в чужие ворота. Или убить мужчин-врагов и изнасиловать их женщин. Одно и то же. Мне это совсем не интересно… Кстати, Даня, я тут подумала, никакой ты не последний великий писатель!

- Почему это?

- Потому что настоящий последний великий писатель не должен в своей жизни написать ни одного слова, ни одной фразы, как бы ему этого ни хотелось! - говорит Рита. - Он должен все это видеть и все равно ничего не написать. Только тогда он станет пос…

- Ты можешь заткнуться?! - грубо обрывает ее Даня. - Можешь помолчать хотя бы…

- Минуту? - заканчивает за писателя Рита. - Даня, какой же ты все-таки сентиментальный…

- Черт, меня от вас всех уже тошнит!

- Правда? И от меня тошнит? - спрашивает Рита.

- От тебя в первую очередь! Пошли вы! Я - последний великий писатель, а вы все кто? - глаза Дани прикрыты затемненными стеклами, но по голосу чувствуется, что он плачет.

Рита делает глоток вина.

- Даня, знаешь, когда пьяные мужчины плачут, это не то что отвратительно, это вообще пиздец… - равнодушно говорит она.

Писатель поднимается со стула, берет свой блокнот и зло швыряет его в девушку:

- Ну, раз так: на, держи! Пишите, блядь, сами, раз вы лучше меня все знаете! Делайте что хотите!

- Ой, Дэн… - брезгливо морщится Никитин, - вот только не надо этих твоих игрушечных трагедий, тоже мне, Офелия какая выискалась…

Шатаясь из стороны в сторону, Даня бредет к выходу, натыкается на прозрачную стену и падает на пол. Очки отлетают в сторону, одно из затемненных стекол разбивается. Писатель поднимает их, вновь надевает. Сквозь разбитое стекло он видит, что за стойкой бара никого нет. Кто-то берет его за руку:

- Даня, с тобой все в порядке? Тебе помочь? Дима Мишенин склонился над писателем.

- Все хорошо! - отталкивает его тот. - Ничего не надо! Потом… Все потом…

Даня засовывает два пальца в рот, его рвет на мол. Что это? Второй язык? Нет, помидорчик… Юная спутница Димы с отвращением наблюдает эту сцену.

Мир вокруг писателя кружится сбитым вертолетом, стремительно падает вниз, шелестит погнутым винтом, из которого клубами валит черный дым. Даня спускается по лестнице, держась рукой за стену.

«Очень мне, блядь, повезло, такая фигня…» - шепчет он себе под нос. Что именно писатель имеет в виду, не знает даже он сам. Одну руку Даня облил шампанским, ему очень неприятно, что одна рука мокрая, а другая - нет. Ему кажется, что если намочить в туалете под краном и вторую ладонь, то все сразу встанет на свои места. Но это не помогает. Он опускает голову под струю холодной воды, льет ее на грудь. Мокрая ладонь со скрипом скользит по поверхности зеркала. Жарко. Нужно выйти на улицу - подышать свежим воздухом. И правда, что это за истерики? Стыдно даже. Надо больше спать, завязать с антидепрессантами.

- Ну, куда же вы? - кричит ему вслед гардеробщик. - И часу еще не побыли! Подождите… А костюм? Ваш костюм…

На улице писателя чуть отрезвляют холод и моросящий дождь. Шум машин: протекторы с трудом цепляются за мокрый асфальт, отбрасывая в сторону мелкие камешки. Так много звуков, так много всего… Ему всего уже слишком! Ему уже хватит! Так странно - он сбежал от Риты, от Тимы, от всей этой их истории, теперь он может пойти куда угодно, но его что-то держит: невидимый эластичный шнур, который натянулся до предела и тащит назад. Даня неловкими движениями стягивает с себя свитер, колючий воротник никак не хочет отпускать голову, но потом все же поддается. Жарко, очень жарко. Он садится на корточки, опирается голой спиной о шершавую стену: какая же она приятная, какая холодная. Как хорошо, когда прохладно. Поднимает глаза к небу: там переливается магнитными всполохами северное сияние. Или это просто свет «Аквариума» преломляется в низких облаках?..

Рита на ходу кидает блокнот в сумку, спускается по лестнице на второй этаж. Грохот видеоигр там почти заглушает музыку. Вокруг Тимы и Сиднея уже собрались зрители, среди которых Рита замечает профессора Быданова. Тот стоит в обнимку с двумя молоденькими студентками, держит в руке лазурный коктейль. Мятая рубашка профессора выбилась из брюк, за ней виден заткнутый за пояс пистолет.

- Так ему, парень! - возбужденно кричит он, - Так ему! Пыром! И с разворота еще!

Студентки с обожанием смотрят на своего кумира. Похоже, прошедшие сутки сильно повлияли на профессора. Быданов тоже замечает Риту, бросает своих спутниц и бежит к ней.

- Вы моя спасительница! - он падает на колени и целует ей ступни. - Какое там - муза! Муза!Блондинки ревностно оглядывают Риту, недовольно перешептываются. Профессор поднимается с пола, не забыв отряхнуть брюки:

- Это был триумф!!! Новое слово в философии!!! Маргарита, вы не поверите, на конференции мне аплодировали стоя! Академики, студенты, аспиранты - все! Даже французская делегация, я у них переводчика случайно застрелил, так что они не понимали ни черта, но все равно хлопали как проклятые. Вы представляете?

- Супер, - коротко бросает Рита. Берет профессора за галстук и отводит за угол, подальше от посторонних глаз.

- Куда вы… Ох… Они хотели меня избрать ректором. Досрочно! Но я отказался! Ну уж нет, сказал я им, дудки, - профессор хитро улыбнулся и помахал пальцем из стороны в сторону - Я должен открыть людям глаза, вот в чем моя задача. Как вы открыли мне! А не какие-то там административные дрязги.

- Класс, - кивнула Рита. - Мне нужен ствол. Обратно.

- Зачем?

- Философский эксперимент…

Быданов лезет за пояс и протягивает девушке пистолет, рукояткой вперед. Видно, что ему жалко расставаться с оружием. Рита проверяет обойму: там еще осталось три патрона…

«REAL POETS AREN'T AFRAID MATH». Талантливое граффити на стене трансформаторной будки рядом с «Аквариумом». Даня не видит его - от непрекращающейся рвоты глаза подернулись мутной сеткой кровеносных сосудов, ему трудно сфокусировать взгляд. Что-то колючей сверкающей болью взрывается у писателя в левом боку. Даня опускается на асфальт, зажав бок рукой. Закрывает глаза. Спать… Потом, он потом со всем разберется, а сейчас надо спать.

» APROACHING TABA CYCLONE

Тонкий писк со всех сторон. Какие-то маленькие пушистые существа снуют вокруг писателя. Это мышки, маленькие мышки бегают рядом с ним, щекотно задевая кожу хвостиками. Даня понимает, что у него нет сил даже пошевелить рукой, чтобы отогнать их, ему хочется спать: кажется, что тело от усталости стало вылитым из свинца и уже продавливает асфальт. «Ну вот, сейчас я усну, и они меня сгрызут, как сыр, - равнодушно думает Даня, проваливаясь в полудрему, уже не чувствуя боли. - А Никитин напечатает про это в своем журнале. Последнего великого писателя съела стая мышей…» Но, похоже, мышки не собираются грызть Даню. Они заползают под писателя: под ладони, локти, бедра, живот, колени - везде снуют юркие теплые комочки шерсти. Попискивают, переговариваясь, меняются местами. Приподнимают его над землей и тащат куда-то. «В норку, - думает Даня. - Решили съесть в норке…»

Писателя убаюкивает едва слышный шелест десятков маленьких лапок, бегущих по асфальту, кружится голова - ему кажется, что мышки слишком часто поворачивают в одну и ту же сторону, будто двигаются по спирали. Дане вдруг становится уютно и хорошо. Не надо ни о чем думать, не надо ни за что отвечать. Просто мышки несут тебя куда-то на своих спинках - и наверняка они лучше знают, куда ему надо, и может, даже не съедят - он ведь покормил их вечером сыром и молоком, так что он, наверное, теперь их друг или что-то типа того. Может быть, они отвезут его в мышиную страну и поселят в своем мышином зоопарке. Или будут менять ему подземное золото и потерянные монеты на сыр и молоко, он станет мышиным агентом в мире людей. Неважно куда, пусть они несут его на своих спинках все время, он не хочет ничего другого. Пусть это не прекращается никогда. Темнота за закрытыми веками писателя начинает понемногу расходиться. Сколько времени прошло? Уже наступило утро?

Горячие лучи солнца согревают его кожу. Мышки опускают писателя на песок и разбегаются в разные стороны. Даня с трудом открывает глаза. Он лежит рядом с большим фиолетовым кактусом. Насколько хватает глаз - пустыня, поросшая колючками, сорняками, острые угловатые листьях которых покрыты белыми волокнами. Рыжая высохшая трава, огромное солнце в полнеба опускается за дымчатую линию горизонта. Всюду по колючкам со стонами ползут люди, раздирая свои тела в кровь. Мимо Дани пробегает мышка, она тащит в зубах маленькую красную деталь от конструктора LEGO.

- Пиздец, - вслух произносит писатель, пытаясь встать. - Приехали…

Волны песчаных барханов в море жаркого ветра. По колючкам и низкорослым кактусам ползет человек в свитере с высоким горлом. Один из тех усачей, что были в «Аквариуме». К ноге усача гирей заключенного прикована цепью старинная печатная машинка, она оставляет за ним на песке глубокий неровный след, похожий на русло пересохшей реки.

«Это, наверное, специальный ад для писателей-неудачников, - думает Даня. - Я умер и попал в него… Просто меня еще не успели зарегистрировать, выдать там личную цепь с порядковым номером, ну и всякое такое».

Писатель вспоминает, каким тяжелым был старый Mac, и понимает, что с привязанным к ноге компьютером он не проползет по кактусам и десяти метров.

«Интересно, а монитор будут привязывать? Надо было шариковой ручкой все писать…»

Мимо пробегает еще одна мышка, она держит во рту магнит для холодильника в форме медузы. Даня замечает, что то, что он поначалу принял за дымку от горячего песка - на самом деле тысячи мышек, которые тащат со всех сторон различный мелкий хлам и складывают его в одну кучу. От кучи исходил долгий давящий гул, похожий на далекий шум большого города, какой слышит грибник, углубившийся в лес.

Прикованные к пишущим машинкам и компьютерам люди на ощупь, как слепые, ползли по пустыне, которая в действительности оказалась сетью больших и маленьких островков суши, соединенных узкими мостками. Лишь один человек не полз, Даня узнал его сразу - это был Папаша Грез. Папаша выставил вперед руку, защищая глаза не то от песка, не то от чего-то, что было видно только ему одному, и, с трудом балансируя на доске, перекинутой через пропасть, направлялся к ларьку с надписью «ПРОДУКТЫ». Вокруг ларька покачивались пальмы и был разбит аккуратный пруд.

«Мираж», - подумал писатель.

Он попробовал приподняться, но сухой жаркий воздух наверху тут же обжег волосы и глаза - двигаться в нем было невозможно.

- Раз меня сюда притащили мышки, то и идти мне нужно за мышками, - решил писатель и пополз к мусорной куче.

Как ему казалось, он полз несколько часов, зато по дороге ему не встретилось ни колючек, ни мостков, с которых, как он не раз видел, сорваться было проще простого: сначала с доски соскальзывала пишущая машинка, а потом и ее обладатель уставал цепляться за жизнь обкусанными от жажды ногтями и почему-то молча, без криков летел вниз.

Вблизи мусорная куча потрясла писателя. Детали конструктора, чайные ложки, кусочки сахара, разноцветные металлические буквы, скрепки, игрушечные машинки, обломки часовых механизмов, зажигалки, батарейки, какие-то зеленые комочки неизвестной природы… Все здесь было таким необычайно реалистичным, законченным и аккуратным, что писатель с трудом удержался от соблазна поскорее набить этими сокровищами карманы.

На верху мусорной кучи сидела Вера. Все новые и новые мышки подбегали к ней, почтительно бросали к ее ногам свои подарки, и та лишь улыбалась в ответ каждой из них.

- Вера! - позвал девушку писатель.

В жаркой тишине его голос прозвучал очень громко, со множественным эхом, отражаясь от бесчисленных невидимых поверхностей, однако Вера не услышала его. Даня крикнул ей еще несколько раз, но по-прежнему безрезультатно. Тогда писатель достал из кармана баллончик от сифона и бросил его к ногам Веры. Та обернулась и с интересом взглянула на подарок.

- Данечка… Как тебе здесь, нравится?

- Ну… Так…

- Я тебя ждала. Ты быстро добрался, молодец!

- Я вообще-то не хотел… Так получилось…

- Ну да, бывает.

- Я уже умер?

- Пока нет…

- Ясно… А зачем все эти, - Даня показал рукой на усачей, - ползут по колючкам?

- Я-то откуда знаю… - пожала плечами Вера, - хотят, вот и ползут. Смешные такие… Вот ты зачем полз?

- Я… Я хотел найти что-нибудь…

- Может быть, это? - Вера показывает ему газовый баллончик от сифона. - Ты же его нашел.- Дерьмо! Да я о таком даже и не мечтал!

- Вот видишь! - смеется Вера, возвращая писателю его находку. - Твоя жизнь оказалась гораздо лучше твоей мечты! Так всегда и бывает, кстати…

- А ты что нашла? Ты же умерла!

- Да, умерла.

- И что там дальше?- Да ничего особенного… Помнишь, я рассказывала тебе про рождественские лампочки и ток?

- Помню.

- Все именно так и есть, я угадала. Только вместо тока - время. И пока ты живешь - время проходит сквозь тебя, ты сопротивляешься ему и светишься. А когда не живешь - уже не проходит.

- Прикольно… - кивает писатель, - слушай, а можно мне назад, а?

- Ты же говорил, что тебе там не нравится…

- Ну мало ли что я говорил! Я вообще много чего говорю…

- Это я уже заметила…

- Так можно или нет?

- Как хочешь, мой герой. Береги себя…

Даню болезненно вырвало остатками желчи. Желтая пена повисла на губе и начала медленно стекать по сломанной ключице на асфальт. Горький, едкий привкус во рту. Он по-прежнему лежит рядом с «Аквариумом». Мимо писателя прополз куда-то по своим делам большой майский жук. Майский жук в сентябре? Какая разница… Левая половина тела писателя постепенно холодела - Даня чувствовал, как жизненное тепло все еще билось за право обладания линией позвоночника, но уже было готово капитулировать перед ледяной решимостью ночного асфальта. Даню снова вырвало. Каждый новый спазм не только не приносил облегчения - блевать давно уже было нечем - но пронзал все тело резкой, сухой молнией боли. Писатель неудачно пошевелился: острые камни и осколки битого стекла впились в левую щеку. Желто-красная нить рвоты потянулась к объемным белым буквам, валяющимся на асфальте. Детский набор для изучения алфавита, перепачканный в желчи. Батарейки, бутылки, пустые пачки из-под сигарет. Детали конструктора. Он лежит на свалке. Мелко трясется от смешанных судорог лихорадки и рвоты. Даня попытался было встать, но тут же рухнул обратно: в глазах потемнело, изображение свернулось в горизонтальную линию, затем сжалось в ослепительно яркую точку, и, наконец, исчезло совсем, прихватив вместе с собой слух.

» NOT ENOUGH SYSTEM RESOURCES» PLEASE STANDBY

Когда Даня снова открыл глаза - перед его лицом стояли две пары кроссовок: Nike и Puma. Писатель никогда еще не видел чужих кроссовок в таком необычном ракурсе.

- Вот дебил! Весь в блевотине! - сухо заметили Nike.

Кто-то тронул Даню за плечо:

- Эй, дружище, ты так себе почки отморозишь! Вставай!

Писателю очень не хотелось, чтобы его сейчас беспокоили - лежать ему уже нравилось. И даже кроссовки ему нравились, особенно Nike - у них в подошве были симпатичные тонкие трещинки, в которые набилась земля.

- Да какой вставай - не видишь, он сдохнет сейчас!

- Давай его в парадняк хотя бы отнесем? - предложили Puma. - А то кинется прямо здесь, а нам потом разбираться.

Повисла долгая пауза.

- Хватайся за ноги! - ответили наконец Nike…

- Э, вы куда его тащите? - услышал Даня голос Риты.- Мы… Эээ…

- Валите отсюда! - Рита помахала в сторону пистолетом.

Puma и Nike спешно ретировались.

Рита подходит к Дане и садится рядом с ним на корточки. Прикладывает холодный ствол к его губам, ведет вдоль неровной линии, разделяющей их:

- У меня тут появилась одна идея… Нервные окончания Дани охватывает какое-то болезненное осеннее ощущение: трепещущая мелкая дрожь, озноб, явно неуместное сейчас сладострастие.

- Ничего, уместное, - успокаивает писателя Рита, - Эрос и Танатос, я доклад по ним недавно делала.

«Вот так, просто… Раз - и все!» - вместе с щелчком предохранителя проносится в голове писателя предательская мысль, после чего накатывает невыносимое, непередаваемое, выворачивающее наизнанку чувство одиночества.

- Почему же непередаваемое? - спрашивает Рита. - Ты такой же, как и все остальные. Я в тебе разочаровалась. Я думала, ты другой. Наверное, не нужно было тебя вообще искать…

Даня сейчас все на свете бы отдал за то, чтобы не писать никаких книг, не придумывать никаких героев: просто сидеть на кухне и скучать, глядя на балтийский щит, оголившийся на фотообоях, изображающих природу карельского перешейка. Ждать, пока друзья вернутся с работы. Ждать выходных. Ждать чего угодно… Смотреть мультики Nickelodeon про кенгуренка Rocco. Гулять по осенней аллее Поликарпова: от дома-робота до парка и обратно. Что угодно, только не сейчас, потом, когда угодно, но только не сейчас, он никак не может умирать сейчас, он и не представлял себе даже, как это страшно, и неизвестно, что будет дальше, а здесь хотя бы все простое и знакомое, что бы он там раньше ни думал…

Даня сгребает ладонью мусор, оказавшийся под рукой; пальцы его касаются баллончика для сифона. Болезненный озноб смывается нахлынувшей непонятно откуда силой и спокойствием. Писатель ударяет по ладони Риты, выбивая пистолет - тот летит в дымящуюся кучу сырых листьев, зажженных добросовестным дворником. Тихое лесное озеро рано утром, от застывшего зеркала воды поднимаются рваные остатки тумана. Длинные деревянные мостки: Даня стоит на самом краю, затаив дыхание, и внимательно всматривается в воду. Едва слышимый звон невесомых колокольчиков, подвешенных к выгнутой вниз балке над ним.

В безупречной глади озера отражаются все намерения Риты еще до того, как она сама их осознает. Верхний блок. Свободная рука бьет запястьем в открывшийся лимфоузел. Блок. Блок. Четкие фиксированные движения, каждое доставляет ни с чем не сравнимое удовольствие. От жестких ударов по тонким костям бегут трещины, стонет выворачиваемый сустав, но боли нет, на нее сейчас попросту нет времени. Никто не побеждает, никто не проигрывает - лишь умопомрачительные комбо, ни одно из которых не достигает конечной цели.

Рубленый нижний блок. Рука скользит по руке. Даня ловит раскрытую ладонь Риты, тремя пальцами впивается в болевую точку на линии жизни и едва уловимым резким движением кисти отбрасывает девушку далеко в сторону - та несколько раз прокручивается в воздухе и приземляется на живот. Кажется, что все пространство вздрагивает от удара об асфальт. Слышен хруст ломающихся ребер. Фонарь над упавшей Ритой взрывается снопом огненных искр.

» ARTISTIC EXPRESSION BONUS: +35% DAMAGE

К дерущимся начинают подтягиваться первые зрители.

- Так, дорогуши, не теряемся! - кричат Nike, пока Puma принимают ставки. - Вы видели это?! Какая техника! Парень просто размазал ее по асфальту. Еще чуть-чуть - и он вышибет этой стерве мозги. У нее нет шансов… Десять к одному, приятель, а ты как думал… Клянусь мамой, еще десять минут назад он лежал в луже блевотины и слова не мог сказать, а сейчас вы сами видели, что он творит!

Рита высоко подпрыгивает, острый каблук проносится в сантиметре от глаз Дани. Прямо перед ним открытая беззащитная спина девушки с глубоким вырезом на платье. Левая рука писателя уходит назад к бедру, одновременно пальцы правой хватают ночное пространство, сжимаясь в кулак. Проворачиваясь вокруг собственной оси, он несется вперед, к позвоночнику Риты. До кожи остаются доли миллиметра - Даня останавливает руку, намеренно гася ее движение резким поворотом корпуса, чтобы на девушку обрушился сгусток всей его жизненной энергии, сорвавшийся по инерции с разбитых костяшек пальцев. Рита, сломавшись, опускается на правое колено, левое - полусогнуто.

» PERFECT!

- Я люблю этого парня! Он бог! Он просто бог! Двадцать к одному! Ребята, не обращайтесь так со своими женами, это уголовно наказуемо, вы понимаете, о чем я. Но эта сука сама знала, на что шла, она первая начала, уж поверьте мне. У нее в руках была пушка, и эта пушка была у парня во рту, а теперь где она? Вы видите? Я - нет…

Блок. Удар. Блок. Даня наступает ногой на коленный сгиб девушки, а затем резко бьет подъемом стопы ей по животу - та с болезненным криком ложится на асфальт.

- Я не могу на это смотреть! - вопят вошедшие во вкус Nike. - Это просто убийство. Его же казнят, па хрен, за предумышленное убийство! Тридцать к одному! Товарищ капитан, тоже хотите поставить? Что? Да, перекройте, пожалуйста, переулок. Это точно, посторонние здесь ни к чему. Разумеется, мы оплатим ваши услуги. 10 процентов? Все слышали - 10 процентов товарищу капитану!

Даня захватывает Риту сзади за шею, вытаскивает у нее из кармана свой нож и отступает, откинув лезвие. 420 Steel, облегченная рукоятка. Девушка понимает, что писателю конец. Оружие - признак слабости. Она без страха подходит близко к Дане, разворачиваясь, бьет его локтем в висок, запястьем другой руки - в подбородок. Брызжет слюна, перед глазами писателя кружатся яркие красные и желтые пятна, смешиваясь и перетекая друг в друга, будто густая гуашь, которую кто-то кинул в воду. Рита блоком останавливает опускающуюся руку с ножом, лезвие задевает ее запястье. Она обхватывает предплечье писателя и, резко вывернув его локтевой сустав, бросает Даню на спину. Нож отлетает далеко в сторону.

» MARTIAL ARTS BONUS: + 50% DAMAGE

- Ребята, вы будете рассказывать об этом своим детям! Один к одному! И будь я проклят, если я знаю, кто победит! Я сам поставил все, что у меня было, и, похоже, плакали мои денежки. Но я не жалею, я вам клянусь, потому что это не долбаное кунг-фу по телевизору, это, блядь, балет, это магия, это вообще хуй знает что! Один к одному, и я уже готов поставить на кон собственные кишки и ребенка в придачу!

Из окон соседних с «Аквариумом» домов выглядывают обеспокоенные люди. Кто-то из зрителей тайком сует в руки Риты бутылку. Девушка хочет ударить ей писателя, но тот уворачивается и насаживает Риту легкими на колено. Она задыхается, сплевывает на асфальт кровью, алые кляксы вспыхивают жирными звездами на бугристой серой поверхности.

Тяжелое дыхание Риты слышно даже сквозь обезумевшую первобытную музыку, рвущуюся из «Аквариума». Пальцы девушки пытаются нащупать в куче листьев рукоятку пистолета.

- Это мой мир! - кричит ей Даня. - Как ты вообще, сука, посмела поднять на меня руку?!

По поверхности озера идут волны, как во время шторма. В воде уже ничего не разобрать. Даня делает глубокий вдох, вдох, снова вдох до боли и рези в переполненных легких, собирая все свои силы, чтобы разом разрешить этот глупый парадокс. Последний удар - в основание шеи девушки. Странный персонаж, вдруг захотевший жить своей жизнью. Ну их всех к черту, он придумает еще тысячи таких… Посреди лесного озера из воды вылетает огромный усатый сом, застывает на мгновение в воздухе, окруженный облаком сверкающих на солнце брызг. Падает назад…

Рита стоит перед писателем с пистолетом в руках. В глазах у девушки нет даже намека на какие-либо чувства. Ледяной холод бесконечного заснеженного поля, в ночном небе над которым замерзают даже радиосигналы и острые лучи мерцающих звезд. Даня вдруг вспоминает, как лежал зимой на снегу, отпечатав силуэт своего тела в корке ледяного наста рядом с решеткой сетчатой металлической ограды. Погнутые ржавые ромбы проволоки. Блуждающие тени деревьев…

- Что ты, сука, со мной сделала? - всхлипывая, кричит писатель. - Что это такое? Это я начал? Я? Что это все такое?

Рита презрительно смотрит на писателя, пытающегося сплюнуть пересохшую липкую слюну. Зажмуривается и делает три выстрела подряд ему в лицо. Крошки гранита на ладонях. Сухие ссадины. Осень. Едкий запах пороха. Даня падает спиной на асфальт, неестественно сломавшись в коленях.

»K. O.

Эхо от выстрелов убегает по узким коридорам улиц и переулков, гремит внутри мокрых жестяных водостоков и, наконец, полностью растворяется в промозглых осенних сумерках. Скоро утро - уже начинает понемногу светать. Пушистая реклама стирального порошка: домохозяйка, обнимающая свитер. Укоризненным ярким пятном смотрит из ближайшей витрины. Nike и Puma пересчитывают выручку. Зрители расходятся, оживленно обсуждая бой, делятся впечатлениями, постепенно разговоры переключаются на бокс, а потом и вовсе на футбол. Из «Аквариума» выбираются самые стойкие посетители, ловят такси, разъезжаются по домам.

Рита облизывает кровоточащую руку - немно-го задел ножом, гад. Идет к трансформаторной будке, разрывая опавшие листья каблуками. И как только умудрилась ни один не сломать. Она наступает на что-то мягкое - это хвост мертвой мышки, постепенно коченеющей на холодном осеннем асфальте… Все же без писателя ей стало немного грустно. Чуть-чуть. Или так и было всегда? Глупо сожалеть о том, что уже сделано. Рита достает из сумки темный прямоугольный предмет и бросает его Дане на грудь. Это книга. «Смерть Автора».

ЛОМБАРД

Рррр… Полная миска каши с тушенкой… Тушенки с кашей. Командирской! Устроился Ломбард. Красавчик! А вы, братцы? Жрете небось дохлых голубей да котов, и то не каждый день. Рррр… А Ломбард ни о чем не жалеет! Хватит с него подвигов. Гоняться за шинами ради куска трехдневной курицы гриль - это для щенков и выживших из ума дворняг вроде Лютого. А здесь на сто метров вокруг все мое. Хочешь - лежи на дровах, хочешь - сиди в конуре, хочешь - лай, хочешь - блох лови. Цепь?.. Ну а что цепь? Мне она не мешает. На каждую миску с тушенкой всегда приходится цепь, так уж заведено великим Сабом, псом всех псов, да переведет он нас на другую сторону.

- Бобик-бобик-бобик… Фьить-фьить!

Сам ты Бобик! Рррр… Копают тут с утра… Отбросы стаи. Солдаты. У людей все так же, как и у собак, только у них еще звездочки есть: чем больше у тебя звездочек на погонах, тем раньше и лучше ты жрешь. Я здесь второй после хозяина: у него три звезды, у меня, значит, две. А у этих вообще ничего нет. Вот и жрут один батон на двоих. Рррр… Чего смотришь? На тушенку мою смотрит… Рррр…

- Дурной пес! Не нравится мне, что он все время рычит. Вот увидишь, Славик, откусит он кому-нибудь из нас сегодня ляжку. Ты, кстати, слышал новость?

- Какую?

- Кабана вчера в каптерке трое в задницу отодрали.

- Вот это да! Предлагаю тебе немедленно написать об этом письмо в журнал GLAMOUR. В раздел светской хроники…

Второй я после хозяина. Иногда даже думаю, что первый - он сначала мне жрать положит, а потом сам начинает. Есть еще Дора, колли, но о ней потом - больная тема. Или чего уж там откладывать: кастрировали меня, братцы, из-за этой сучки. Кастрировали беднягу Ломбарда. И я таких сюрпризов, братцы, решительно не понимаю. Почему меня, а не ее? Кто это придумал, сторожевых собак кастрировать? Я и лаять меньше стал, да и как-то вообще уже все не так…

Нет, я ни о чем не жалею, но иногда как накатит: бежишь, бывало, за Audi или за BMW; Лютый впереди, лай, гвалт; вы, братцы, рядом; всех порвем, ууу, хорошо… Были времена, были… А До-ра - треска мороженая, белесое филе, а не сучка, да кому она сдалась. Дохлая, как смерть. Выйдет пару раз за день, хвостом помашет, миску мою понюхает - и назад, в спальне себе вонять. Еще кот есть. Кот два дня назад пришел и остался здесь жить. Вы, братцы, не подумайте ничего плохого, но кот очень крутой. Ему два месяца, не больше, но ему насрать на всех: жрет и спит, ни разу еще не мяукнул. Местные его выгнать хотели, да только хрен - сами ушли… Крутой кот.

Кто-то чужой мимо идет, надо полаять для порядка, меня затем и держат. Только бы не эта мразь…

Братцы, есть тут одна шавка - Пуфик погоняло. До хрипоты лаем изойдешься на него, а он стоит за забором, высунув язык, и издевается, такса поганая. Ох, хоть бы разок меня с цепи спустили… А, не, это хозяйка евонная идет.

- Уав! Ишь ты, краля. Не знаю, а мне даже нравится, как она меня передразнивает.

- Уав! Уав! Ну как настоящая сучка, правда. Вот бы Дора такой была, уж и не обидно бы было - за дело б тогда чести лишился.

- Барышня, чем собаку дразнить, поделились бы лучше вином!- Как же я к вам подойду, ведь у вас пес такой боевой…- А мы сейчас его уберем. Подождите!

Эээ… Че-то я не понял: куда уберем?.. Ты зачем цепь схватил, поганец? Дышать нечем… Куда… А вот сейчас мы тебя за горло!.. К земле нагнулся, ща камнем швырнет. Двое их… А лопата зачем?!.. Гнилое дело, братцы: грохнут щас и привет, собачьи боги! Кхррр… В будку, будку…- Славик, лопатой вход в конуру загороди!

Справились, мозгляки… Только бы хозяин не увидел моего позора. Кастрированный, да еще и бездомный - это, братцы, все - финиш. Куда я такой пойду? Разве что Пуфика порвать и утониться потом… Вот и сделали Ломбарда. Из-за сучек все беды, братцы, не важно, собачьи они или человеческие. Я вам так скажу: не связывайтесь с ними, даже если и можете еще. И не видно же ни черта. Или щас я, вот тут… Навозом несет… Никак морда не пролезает… А вот, я сюда, одним глазом… Ээх, только небо одно и видно. Хреново дело: шторм ночью будет. Вертолет летит. Куснуть бы его за пузо! Че-то жрать уже охота, братцы. Мозговую кость бы сейчас, а… Миска-то снаружи осталась. Тушенка… Жрать… Миску верните, живодеры!.. Бесполезно: они уже никого, кроме сучки, не видят и не слышат. А по правде сказать, вкусно от нее пахнет…

MELANCHOLY CENTRAL

Я лежу в ванной и пускаю мыльные пузыри. Целюсь в картинку на стене, переводной рисунок на одной из этих серых квадратных плиток. Пузыри летят то выше, то ниже и никак не хотят попадать. Горячая вода с шумом льется где-то вдалеке от моих ступней, обжигая их, но рядом со мной по-прежнему холодно. Приходится отложить пузыри и перемешивать воду - левая рука вперед, правая - назад. Я оказываюсь в центре водоворота. Слышно, как где-то наверху гремит на ветру лист железа, отставший от крыши.

На душе у меня тоскливо. Один из таких дней, когда некуда себя деть, когда по телевизору серая утомительная чушь, а ты только и делаешь, что ходишь в душ или постоянно завариваешь чай, чтобы ни о чем не думать. Рита всегда наматывает нитку от пакетика с чаем на ручку кружки. Рита не появляется дома уже неделю.

Снизу доносится грохот падающего с лестницы тела. Это Папаша.

- Бред какой-то, - слышу я.

Я родился недоношенным на две недели и, когда я родился - он пил как черт, а мама уже бросила. Об этом рассказала мне Рита. Она вообще много чего мне рассказала. Когда она ночует дома, она спит в моей комнате. Если она спит одна. Ее кровать у окна, моя - придвинута к стене. Мы оба обычно долго не можем заснуть. Я смотрю, как по потолку ползут полосы света от проезжающих мимо машин, и слушаю ее голос.

Через узкий просвет рядом с замком я вижу, что кто-то проходит мимо ванной. Дверь медленно открывается, и на пороге появляется Рита. Заходит с бутылкой вина, и сразу понятно, что она одна эту бутылку с утра выпила, вот только что. Закрывает дверь на замок: магнитный язычок щелкает, попав в паз. Она всегда закрывала все двери там, где находилась. И если кто-нибудь оставлял их открытыми - молча вставала и заново закрывала. Могла двадцать раз за день встать и закрыть одну и ту же дверь. Все над ней смеялись. Все, кроме меня. Я понимал, почему Рита это делает: все и так слишком неустойчиво и хрупко, зачем же еще и двери оставлять открытыми? Даже кошки любят садиться в разные круги, коробки и пакетики, а уж они наверняка видят побольше нашего…

Рита ставит полупустую бутылку вина на пол. Бутылка падает, красное вино волнами, толчками льется из нее на пол. Рита улыбается и легкомысленно машет мне рукой: к черту, кого это волнует, уберем потом.

У Риты светлые волосы, но она красит их в черный цвет. Она смотрится на себя в зеркало, чуть повернув голову вбок, чтобы не было видно, как носик едва заметно искривляется влево на самом кончике - результат не очень удачной пластической операции, за которую ее чуть не убили родители два года назад.

Рита садится на край ванной.

- Твой папаша - мудак! Ты знаешь об этом? - спрашивает она, опуская руку в воду.

Я молчу, хотя мне вообще-то не особо приятно, что она так сказала. Молчу и смотрю на нее.

- Ты очень неаккуратный! - говорит Рита. - Ты опять порезался? - она показывает на бинт, которым перемотано мое запястье.

- Да.

- Хочешь? - Рита поднимает с пола бутылку, держа ее перед собой за горлышко двумя пальцами.

- Не хочу.

- Тебе тоже паршиво, да? - спрашивает она. - Этот гад специально так все подстроил, я уверена. Чтобы без него всем сразу стало гораздо хреновее. Я думала, это сразу все решит, ну, досрочный хеп-ни-энд и все такое, но дела, похоже, обстоят гораздо серьезнее…

- Может, это просто погода испортилась? - говорю я.

- Может, и так… Не возражаешь, если я с тобой попускаю пузыри?

Не дожидаясь ответа, она залезает ко мне в ванную, как была - прямо в одежде, шпилькой туфли случайно поцарапав мою голень. Я вижу, как расходится в разные стороны пена на поверхности воды, вижу свою ногу, на которой медленно проступает рваная красная полоска, края ее тут же покрываются белым налетом. Мне не больно. Ткань корсета начинает медленно намокать, плотно стягивая снизу полусферы сисечек. Как же я хочу дотронуться до них! Я смотрю на них не отрываясь, завороженно, зачарованно, и будто бы чья-то рука медленно сжимает мое сердце, выдавливая из него приторный нежный яд, разливающийся по всему телу.

- Ты еще не передумал идти со мной? - спрашивает Рита.

В этом корсете и перчатках она похожа на принцессу - одну из тех, которых любят рисовать девочки на последних страницах школьных тетрадей.

Стоит закрыть глаза и можно увидеть высокую башню, в которой она живет, и заснеженный замок: на его стене стоят люди в железных доспехах и с тревогой всматриваются за линию горизонта, пытаясь угадать, что за страшная сила движется оттуда, и закатное солнце, мелькнувшее на миг среди туч, отражается на их шлемах и мечах, покрытых инеем.

«Таа… Тааа…» - тревожно гудит ветер, путаясь в обожженных, порванных, трепещущих знаменах.

- Не передумал, - говорю я.

Рита вновь тянется за бутылкой с вином. Жадно прикладывается к ней, окрасив красным начавшие трескаться губы.

- Ты такой худенький, Тим…Она проводит пальцами по моему плечу, по ключице.

- Такой худенький…

Она задумчиво смотрит в сторону медленными от опьянения глазами, улыбается каким-то своим мыслям. Я болтаю палочкой в мыльной воде для пузырей. Картинку на стене Рита заслонила своей головой, поэтому я решаю пускать пузыри, целясь уже в ее сисечки, хотя бы мыльным пузырем дотронуться до них.

- Тим… Я сейчас скажу тебе кое-что, только ты не обижайся! - пена шипит, лопаясь маленькими пузырьками, и медленно сползает по ее шее. - Сегодня тебе придется быть честным с самим собой. Честным и жестоким. Тебе сейчас кажется, что ты любишь меня, но на самом деле настоящую меня ты даже не замечаешь. Ты любишь мою фотографию двухлетней давности, где я злая и глупая. Думаешь, я не вижу, как ты ее везде с собой таскаешь. Мне сейчас девятнадцать, мужчины сходят по мне с ума, а во что я превращусь лет через десять? Через двадцать? Знаешь, как говорит моя мама: двадцать лет - это почти тридцать. Выйти замуж, непонятно зачем родить детей и жить дальше в этой мясорубке, среди гипермаркетов и видеопрокатов, постепенно превращаясь в труху… Посмотри на мою кожу. Посмотри на свою. То, что ты видишь в моих глазах, - это обман, это мгновенная фотография, приукрашенная тобой и только тобой. Меня нет, я просто зеркало, в котором отражается ваша любовь, неужели ты этого не понимаешь? Я вся зеркальная, я уже два года никого не могу любить, даже себя. Господи, откуда у тебя такие ресницы? Вечно мальчишкам везет, у вас такие красивые длинные ресницы. У тебя… Нет, не слушай, я просто слишком много выпила…

Если закрыть глаза - можно увидеть все, что угодно. Я вижу, как два рыцаря на стене замка крепче сжали оружие, до боли в уставших глазах вглядываясь в уже показавшееся из-за горизонта синее зарево. Только замерзшие древки знамен скрипят на ветру.

«Начинается…», - наконец решился вслух произнести один.

Второй заметно осунулся, услышав эти слова, но все же справился с собой - повернулся к лучникам, дежурившим выше на сторожевой башне, стянул перчатку с руки и коротко, заранее условленными жестами отдал последний приказ. Рты у лучников завязаны черными платками. Почему-то это очень хорошо. Это просто отлично, что они догадались завязать себе рты. Теперь у них есть шанс. Застонала замерзшая от бездействия тетива, волной зашуршали стрелы, вынимаемые из колчанов, золотые буквы «Sooooooo» змеями пробежали по черным древкам от наконечников к оперению, с дымом и шипением вошли в стройные, отполированные тела стрел…

ЗОЛОТАЯ ЗМЕЙКА

Вокзалы. Торговые центры. Залы видеоигр. Хаос, грохот, музыка, тысячи людей. Рита держит меня за руку.

- Если попадешь в синюю комнату, то на все вопросы отвечай «да», - говорит Рита, - что бы тебя ни спросили. Даже не отвечай, просто кивай. Понял?

Я киваю.

- Где это он должен отвечать «да»? - подозрительно спрашивает тетя Лиза. - Что еще за синяя комната?

- Ничего. Игра для PlayStation.У тети Лизы в руках две кожаные сумки с индийскими рисунками: слоны, джунгли.

- Рита, мне не нравится, что ты пьешь, - говорит она, - от тебя пахнет алкоголем. И грубишь! Раз в год родная мать приехала тебя проведать, а ты бежишь куда-то сломя голову. Неужели нельзя отложить ваши дела?

- Нет, никак нельзя.

- Но к вечеру вы хотя бы вернетесь домой? Имей в виду: у меня завтра самолет, мне в понедельник на работу… И девчонки вечером должны прилететь. Яночка по тебе очень скучает. А сейчас на какую мне нужно электричку? 15:20? Ну, хоть воздухом подышу… А Ромка дома? Пьяный, наверное? Кем он там себя сейчас считает? Гиппопотамом?

- Птеродактилем, - говорит Рита.

- Почему птеродактилем?- Маникюрные ножницы потерял…

- Ох, грехи мои тяжкие, - тетя Лиза тяжело вздыхает, - Рита, давай-ка возвращайся назад в Москву! Еще только сентябрь, переведешься па второй курс без проблем, я Агнежку попрошу, у нее связи, она поможет. И ты, Тим, тоже - у нас прекрасная школа в пяти минутах от дома.

- Точно, - смеется Рита, - специнтернат «Шанс».

- Рита! Ну что ты несешь?! Господи, что за дети… Вот будут у тебя свои собственные, поймешь тогда, как я с тобой мучилась.

- У меня не будет детей.- Дурочка! - сердится тетя Лиза. - Помолчи лучше… Семья, дети - это самое важное в жизни, - она смотрит на меня, и глаза ее становятся влажными. - Тима, мальчик мой, бедный-бедный мой мальчик.

- Мам, ничего он не бедный. Во-первых, у него есть я. А во-вторых, компания Disney с рождения готовит детей к тому, что кто-нибудь из их родителей обязательно умрет. Я знаю только два диснеевских мультика, где с самого начала есть и папа и мама, которые доживают до финальных титров, не погибая по дороге жуткой смертью. Это «Питер Пэн» и «101 далматинец».

Кто-то капает на асфальт соусом из шавермы, завернутой в полиэтиленовый пакет. Истошно верещит турникет. Из общественного туалета выходит человек в милицейской форме. На руках у него грудной ребенок в грязных пеленках.- Подкинули вот, - почему-то извиняющимся тоном говорит он тете Лизе.Та отворачивается.

- Нет, правда, Рит, ничего хорошего вас рядом с Ромкой не ждет. Дурное влияние только, а гены у вас плохие. Виданное ли дело - молодая девушка пьет вино с утра… И про похождения твои, и про кавалеров я тоже наслышана. Чем тебе Сидней не угодил? Меняешь-меняешь, так всю красоту променяешь. Ты посмотри на себя: тебе только девятнадцать, а у тебя уже синяки под глазами. Ты хорошо спишь? Тебе нужно пить больше магнитной воды! Я тебе оставлю палку-мешалку, будешь мешать себе магнитную воду. И ты, Тим, мешай и пей, а то ты тоже очень осунулся. Она тебя хоть кормит? Вот что: бросайте ваши глупые дела и поехали домой, я приготовлю ужин, вам надо хорошо кушать…

- Мам, мы на самом деле уже опаздываем. Нe обижайся, нам пора.

Мы ловим машину и долгое время едем молча. Водитель смотрит на ноги Риты в зеркало заднего вида.

- Представь, что это просто экспресс, - говорит Рита, - билет, конечно, дорогой, а за окном все время жуткие пейзажи, но оно того стоит.

Мы расплачиваемся с водителем в незнакомом переулке на Петроградской стороне. Рядом на постаменте возвышается памятник Ленину.

«Абразивный завод "Ильич"». Надпись на фасаде здания. Я иду за Ритой в узком промежутке между стеной завода и оградой из высоких металлических прутьев. Земля испещрена крупной крошкой красного кирпича и многочисленными окурками, втоптанными в грязь. Мы ныряем в лаз посреди забора: кто-то здесь выломал один прут.

Наверху шумит мокрая листва, защищающая нac от давящей тяжести непрекращающегося дождя. Под ногами с хрустом ломаются ольховые ветки, пораженные твердой красной сыпью древесного лишая. Город вновь сдавливают мигренью своих объятий мстительные щупальца тоски, что выползли триста лет назад из потревоженных людьми болот. Город уже привык. Люди - нет.

- Два года назад я не могла тебя взять, - говорит Рита, - но без тебя у меня ничего и не получилось.

- Я знаю.

- Вот, посмотри.Рита протягивает мне фотографию очень плохого качества, скорее всего, сделанную на камеру, встроенную в дешевый мобильный телефон, а затем распечатанную на лазерном принтере. Всюду на изображении видны грязноватые разводы искаженных сжатием пикселей.

- Что это? - спрашиваю я. - Кокон?

- Да, кокон. Армаса вчера нашли мертвым рядом с его сгоревшим домом в Петергофе. Он висел на дереве вниз головой, замотанный в кокон из нержавеющей проволоки. Сейчас мы у последней точки входа, которую он успел рассчитать. Ты еще не передумал идти?

- Нет.

- Тим, без твоей помощи у меня ничего не выйдет, мне очень это нужно, но, если ты боишься, мы можем остаться.

- Я не передумал.

- Ну, тогда я пошла?

Рита достает из кармана пальто пакетик с фигурным мармеладом. Она кладет в рот золотую мармеладную змейку и медленно всасывает ее и себя. Змейка пропадает между ее губ. Рита смотрит на меня, механически улыбаясь уголком рта, пока я не начинаю понимать. Она стоит за дверью холодным осенним утром, а я бросаюсь в нее кусками своего сердца, как снежками, но никак не могу попасть, и они расплываются красными пятнами на кирпичной кладке вокруг нее, а она все стоит и смотрит, пока мое сердце не заканчивается и вместо него не остается долгая щемящая пустота, которую хочется поскорее заткнуть чем-нибудь острым.

- Это и есть входной билет, Тим, - говорит Рита, - чтобы попасть сюда, нужно сначала отдать самое дорогое, что у тебя есть. Ты даже не представляешь, что у меня забрали два года назад.

Я хочу заснуть и не просыпаться так долго, как это только возможно… Я хочу стать доисторическим тритоном, впавшим в анабиоз в насквозь промерзшем иле под сотнями метров антарктического льда, куда не доберется ни одна буровая установка. Я хочу, чтобы кровь моя не текла, а в голове не было ни одной мысли.

- Ты бы видел себя сейчас, - говорит Рита, - то, что ты делаешь с собой, это самое прекрасное, что только может быть. Только в отчаянье рождается мужество. А оно тебе скоро очень понадобится, поверь мне. Это лучший подарок, который я могла тебе подарить!

Собака, похожая на шакала, нюхает один из дымящихся на холоде кровавых кусков, и жалобно скуля от страха и отвращения, убегает прочь. Я хочу стать этой собакой, я хочу лечь на землю и начать зализывать дыру в своей груди липким исцеляющим языком.

- Ты долж…

Я не понимаю, что она говорит: слова глохнут о вату, в которую я заворачиваюсь, как елочная игрушка, засыпающая в пыли и высохшей прошлогодней хвое. Это говорит не Рита, да и я - это вовсе не я, а золотая мармеладная змейка, умноженная на саму себя и обои в цветочек, на которых остались волнистые царапины от ее ногтей. Я - костер без огня и запах сирени над подвесным мостом, что снесло ледоходом. Меня нет.

Она закрывает дверь.

- Мы передаем… Ре-редаем… «Реквием» Вольфганга Амадея Моца…Тщщщщ…

Рита закрывает дверь.

Я стою под тем же дождем, в том же самом городе. В доме напротив понемногу начинают загораться окна: ежедневный ритуал, на который я раньше не обращал внимания. Может быть, в одном из них кто-то рассчитывает длину метрового стержня, движущегося со скоростью, близкой к скорости света. В другом апрель умирает на раскладном календаре. APRIL MUST JUNE. Надпись на обоях и телефон синим фломастером. Одни окна загораются. Другие гаснут. Старик мнет пальцами папиросу, бездумно глядя в экран, по которому ползут ненужные ему биржевые сводки. Выцветшие военные фотографии по стенам, ощетинившаяся окурками пепельница. А где-то на последнем этаже молодой человек ломает джойстик, пока его герой несется вперед под взрывы, хохот и протонные цунами на фоне сочной вечнозеленой травки.

«Весь мир в твоих руках! Japanese Telecom!»

Весь мир в моих руках… Только вот он больше мне не нужен. Я открываю дверь…

Мерцающая лампочка в обрамлении отражающего жестяного конуса. Отбрасывая пугающие тени на стены, передает безнадежное двоичное послание тому, кто его никогда не получит. Точка, точка, тире, точка, точка, тире. Я прохожу под лампой - она низко гудит и перестает гаснуть, наоборот, загорается неправдоподобно ярко. Но через несколько шагов вновь срывается в свою мерцающую лихорадку.

Слышно, как где-то рядом со скрежетом ездит лифт. Решетка закрывается, гул мотора, остановка, решетка… Звук все время раздается по правую руку от меня, коридор закручивается нисходящей спиралью вокруг шахты лифта.

Я выхожу в просторный подвал. Из вентиляции под потолком вермишелью лезут длинные полоски измельченных газет. Всюду на полу лежат обнаженные люди, утопающие в змеящейся газетной мишуре. Я иду между ними, стараясь ни на кого не наступить: некоторые из них свернулись калачиком, будто замерзли, хотя здесь очень жарко и душно, руки и ноги других беспорядочно раскинуты в разные стороны. Тела людей залиты тусклым зеленым светом, они вызывают неприятное ощущение, они похожи на осклизлых мертвых тюленей, пробывших несколько дней в воде и теперь выброшенных прибоем на берег далекой холодной страны. Гренландия? Исландия? Что-то бледно-розовое на карте мира.

Я вижу Сиднея: спина и плечи у него покрыты цветной татуировкой с драконами и карпами, вместо глаз у некоторых - шрамы от пулевых ранений. Я толкаю его, но Сидней не просыпается, еще глубже зарываясь в мишуру. Невдалеке от него лежит Ангел - тот самый парень с картонным нимбом, над которым Сид смеялся на дискотеке, когда мы шли играть в Tekken. Я пытаюсь найти Риту, я заглядываю в лицо каждому человеку, но я знаю, что ее здесь нет.

Я сажусь на пол рядом с молодой девушкой. Ее глаза беспокойно двигаются под закрытыми веками, на правом виске рельефно проступила пульсирующая синяя жилка. Она вздрагивает во сне, когда я провожу пальцами по ее бедру, по впалому животу, по которому почти до самой груди поднимается полоска светлых волос. Я представляю, как тетя Лиза всплескивает руками: «Деточка, ну как же ты будешь рожать с такими бедрами? Тебе нужно хорошо питаться!» Я думаю о Рите. Я встаю на колени, над ней, перед ней - мои бедра над ее бедрами, мои руки - на ее руках, сведенных вместе за головой. Я опускаюсь и целую ее, долго, очень долго, забывая обо всем - сегодняшнего дня попросту не было, да и нас не было никогда, ничего, кроме этого поцелуя… и больно, губы, язык, сука, больно! Она кусает меня и рывком переворачивает: теперь уже я лежу на спине, а она сидит на мне сверху - коленями на бицепсах, прижав кисти моих рук к полу.

Она очень быстро говорит мне что-то, слов не разобрать, я пытаюсь прислушиваться, но она шепчет все тише и тише на неизвестном мне языке. Я понимаю, что вижу ее сквозь закрытые веки, как бывает, когда только-только засыпаешь. Я открываю глаза, я не могу пошевелиться, я парализован, я застрял в полу или в стене, не попав в свое тело, на мне никого нет, только растворяющийся сгусток тумана, по форме напоминающий женщину, пойманный на месте преступления, испаряющийся, допивающий остатки моих сил через полосатую пластиковую трубочку, скрученную у основания фабричным автоматом; я парализованный калека в тысячах вложенных снах, которые снятся кому-то другому, снах, вязнущих в скрежете решетки лифта, в гуле мотора и бьющемся горящем флаге, обрывки которого пронзают черные стрелы. Я вновь и вновь открываю глаза и никак не могу открыть их по-настоящему.

Туман надо мной окончательно рассеивается. На мне нет одежды. Понемногу я прихожу в себя, тело вновь начинает слушаться. Все тот же подвал, заваленный газетной мишурой, но спящих людей стало гораздо меньше, и они лежат в таких позах, будто их пытались куда-то оттащить за ноги, но потом в спешке бросили.

- Че разлегся-то? - слышу я чей-то хриплый голос сзади. - Помог бы лучше!

Жилистый парень с бледным желтоватым лицом держит за ноги Ангела. Одет он странно: в легкую одежду очень ярких цветов, которая скорее бы подошла японской девочке-подростку. Майка Hello Kitty. Белоснежные кроссовки, клетчатые брюки. Он беспрестанно мелко кивает, глядя на меня, и при этом как-то удивленно-восторженно улыбается, округлив глаза за строгими очками.

- Слышь, че говорю? Дуй сюда!

Его грубый гнусавый выговор совершенно не вяжется с его внешностью.

Я осторожно поднимаюсь с пола, у меня кружится голова.

- Не ссы тока, ща пройдет. Я вовремя Ин Нин от тебя отогнал: как заметил, что ты просыпаешься, сразу палкой ее хуйнул. Но ты, конечно, сам молодец, вляпался в нее, как муха в желе.

- Вляпался?

- У тебя 12 лет лишних есть? Развлекал бы ее, пока Юпитер не вернулся… во всех ее любимых обличьях… Мозги-то иметь надо, наверное, как думаешь? И не в яйцах желательно… Э! Шнягу свою прикрой, герой! Ха! Ща, погодь…Парень бросает свой груз.

- Ин Нин! Отдай пацану его тряпки!

Откуда-то сверху раздается женский смех.

- Весело тебе? Ща ты у меня посмеешься, сучка! Отдавай тряпки! Или я те больше ни к одному мужику не дам притронуться! Сдохнешь тут от голода, как короед в жестянке!

К моим ногам падает одежда: джинсы, рубашка, кроссовки.

- А белья нет? - спрашиваю я. - Ну, носков там и прочего.

- Не, белье она никогда не отдает. Больная на всю голову! Или че там у нее… Ты готов?

- Да.

- Тогда хватайся за правую ногу. Да не сюда… Ага, вот так, ты повыше лучше возьми, он тяжелый, сука.

Тащить Ангела по узким коридорам нелегко даже вдвоем. Мы часто останавливаемся передохнуть, и тогда мой новый знакомый либо ожесточенно чешет голову, либо трет плечо ладонью, собирая черные катышки грязи и потом с интересом рассматривая их в свете фонарей, что развешены по стенам.

- Слышь, а может, останешься с нами? - спрашивает он во время очередной остановки. - Дед седня с утра про тебя говорил. Ща везде кипеж, псов спустили тебя искать. Шаришь? Боятся, что из-за тебя вся грядка наебнется, или я не знаю, че вообще, но лучше тебе переждать какое-то время. Здесь тя никто не найдет, это служебная зона. Поработаешь пока со мной, а потом Дед че-нить придумает. Я тут один с тоски уже подыхаю. Деда ниче, кроме архива, не волнует, а Ин Нин - это вообще отдельный разговор, ну да ты с ней уже познакомился. А так тут кайфово: че, раз в неделю потаскал жмуров - всего и делов. Бабы красивые часто бывают. Я те буду уступать, какая понравится - ты первый, ваще без вопросов.

Он скатывает собранные катышки в большой комок и приклеивает его к стене.

- А ты видел молодую женщину с кривым носиком? - спрашиваю я. - Худая, высокая, крашеная брюнетка.

- Ты эстет, я погляжу. Ноги какие у нее?

- Ноги… Обычные…

- Понятно. Не, вроде не было кривоносой. Погодь-ка, я перехвачу поудобнее…

- А куда мы его тащим?

- Устал? Не ссы, выбросим ща на фиг - и дело с концом!

- Куда выбросим?

- Куда повезет… Э, герой, полегче, тут ступенька. Ага, вот сюда его давай, за угол…

Мы тащим Ангела по полу мимо высоких деревянных шкафов с маленькими ящиками. Бесконечные ряды картотеки, уходящие вдаль. Многие ящики распотрошенными валяются на полу: нам приходится отгребать в сторону обломки досок с торчащими из них погнутыми гвоздями, чтобы они не поранили Ангела.

- Че-то он много сегодня выкинул… - обеспокоенно говорит мой напарник. - Вроде я недавно совсем девку тащил, все расчистил. Сдает Дед, сдает… Вона он кстати, глянь!

У одного из шкафов стоит на стремянке сгорбленный старик с длинными седыми волосами. Он вытаскивает один их ящичков с карточками и переставляет его в гнездо для другого. Переклеивает наклейки на них.

- А зачем он это делает? - спрашиваю я.

- Что делает?- Путает картотеку.

- Чтобы тебя подольше не нашли. Мог бы и «спасибо» сказать… Э, давай-ка пошустрее, а то мы до ночи так не успеем. Сам же видал, скока там еще жмуров осталось…

Мы добираемся до бассейна с цветущей зеленой водой, который пробит в полу картотеки. На поверхности плавают неведомо откуда взявшиеся здесь осенние листья.

- Ну че, давай, наверно, за руки хватайся. На счет три… Только надо подальше зафигачить, чтобы он бортик не задел. Сечешь? Раз… Два… Три…

Нас обдает холодными брызгами. Мой напарник вытирает руки о штаны.

- Так что ты решил, приятель? - спрашивает он вдруг нормальным, не гнусавым голосом, разом избавившись от своего раздражающего акцента. - Останешься? Хотя бы на пару дней, а? Я тебе очень многое успею объяснить.- Не знаю пока. Мне нужно подумать.Я стараюсь не смотреть в колышущееся черное окно воды со стягивающимися нитями ряски.

- Понятно, - кивает он, - только вот ты даже не представляешь себе, как редко здесь люди просыпаются. Это огромная удача, и очень глупо ее упускать. Я вот не упустил. Ладно… - он оглядывается назад, ища глазами старика, и сразу же переходит на шепот, - слушай, ты очень многое скоро забудешь, но обязательно завяжи ему рот!

- Кому?

- Сам поймешь. Просто повтори сейчас про себя как можно больше раз: «завяжи ему рот», а потом в нужный момент, может, и вспомнишь. А главное, не верь этой своей кривоносой, если снова ее встретишь. Ни единому слову! Подожди! Это еще не все!..

Я не слушаю его. Я ложусь на живот и склоняюсь над водой. Раздвигаю ладонями в стороны ряску, листья и жирную масляную пленку на ее поверхности. Волоски на моих запястьях темнеют от оседающего на них болотного ила. Какие-то белые пятна поднимаются со дна. Это фотографии. Моментальные полароидные снимки, всплывающие на поверхность. На каждом одна и та же картинка, только в разных ракурсах - скулы и подбородок.

Риты, лицо которой снимали снизу. И стон. Рита стонет. Я тянусь к фотографиям, но они слишком далеко от края бассейна. Я поскальзываюсь на мокром кафельном бортике и падаю вниз. Я лечу сквозь фальшивую болотную воду, оказавшуюся голограммой, всего лишь жирным пластом тумана, больно мазнувшим по глазам. Я падаю в исполосованное метастазами огней чрево города, в серое небо, токсичный смог, лязг и вой сирен. От окраин убегают в темноту лесов золотые змеи электричек, надолго исчезающие в голодных ртах ночных тоннелей…

LEVI'S

- Э! - кто-то бьет меня по щекам. - Братишка, вставай!

Надо мной склонился смуглый солдат. Припухшие раскосые глаза, нечистая кожа.- Итить твою, живой! - с облегчением говорит он, опускаясь рядом со мной на газету. - Ты когда с набережной упал, такой хруст был - я думал, все, хана пареньку, шею сломал. Пришлось бы тогда двоих сторожить.

- Двоих? - бездумно переспрашиваю я, пытаясь понять, где я. Огромное открытое пространство залито чистым вечерним небом, рядом в каменных берегах течет широкая река.

- Двоих! Двоих… Бона глянь, ангелочек отдыхает…У самой кромки воды лежит человек, над головой у которого прикреплен на проволоке мятый золотой нимб.

- Вишь, как рыбы пожрали-то… - говорит солдат.Синие руки и лицо Ангела изъедены мелкими язвами, кое-где из его тела торчат рыболовные крючки и блесны.- С утра еще выловили, - продолжает солдат, - и меня охранять поставили, а на кой, спрашивается? Ну, кому утопленник может понадобиться? Хотя, вишь, буквы иностранные у него на рубашке. Не наш, стало быть, а может, и вовсе шпион. Дело темное, короче, не нашего ума: приедут-разберутся… Эх, курнуть бы сейчас, все бы отдал за папироску. У тебя есть?

- Нет…

Я смотрю на фотографии в своих руках. Кто эта женщина? Что вообще произошло?

На другом берегу реки дымят узкие кирпичные трубы какого-то завода. Что-то случилось с горизонтом - его будто расширили в несколько раз, все вокруг стало большим, величественным и свободным. И еще очень легко дышать.

- А где мы находимся? - спрашиваю я. - Это Большая Невка?

- Ты че, тоже иностранец, что ль? - солдат грубо хохотнул, подозрительно прищурив и без того узкие щелочки глаз. - То-то я смотрю, одежка странная. Это Москва-река, мистер.

- Мы что, в Москве?- О, пацанчик, да ты, я гляжу, шибко головой ударился. Как звать-то тебя хоть, помнишь?

- Тимур.

- Фархат, - протянул мне руку солдат, - ну-ка, ну-ка, часы у тебя какие знатные. Только уж тонкие больно, будто дамские. И как только умудрились в такую маленькую коробочку запихнуть. Немецкие, наверно, да? Немцы в таких делах мастера… Эй, ты куда собрался-то? Башка, чай, не казенная, подожди карету лучше! Ангелочка покараулишь, а я за папиросками пока сбегаю. Айн момент, туда-обратно… Ну, куда же ты… Эх ты, братишка…

Что случилось? Я помню, как сидел в ванной, помню водоворот, помню мыльные пузыри. Мы поехали в Москву? С нашим классом? Не мог же я один поехать.

Беспризорник в серой кепке бросается мне под ноги и поднимает с мостовой окурок.

- Ты че, паря? Такой бычок пропустил! - кричит он, улыбаясь щербатым ртом.

Я сажусь на скамейку. Снимаю с себя мокрую рубашку и раскладываю ее сушиться.

Если я отстал от одноклассников, нужно понять, куда они могли пойти? Что вообще есть в Москве? Красная площадь. Третьяковская галерея. McDonald's на Пушкинской.

- Не прикасайся ко мне! - кричит женщина на другой стороне улицы.

У нее смешная прическа: короткие гладкие волосы, спадающие волнами, как у актрис в старых мерно-белых фильмах, сетчатая шляпка. Она отбивается зонтиком от мужчины с тонкими подкрученными усами.

- Но, Элен! Послушай…

- Максим, все кончено! - кричит она. - Кончено! Кон-че-но! Я еду без тебя! - она со злостью бросает в него зонтик и, не оборачиваясь, идет через площадь в мою сторону, осторожно ступая и туфлях по мостовой, чтобы не застрять каблуками в трещинах.

Она очень похожа на женщину с этих фотографий, только выглядит старше ее лет на десять и нос у нее прямой. Она подходит к скамейке и садится рядом со мной, с интересом взглянув на капающую с моей одежды воду. Мы сидим молча, и мне становится страшно, я кожей чувствую безумие: настоящее, магнетическое, беспросветное безумие, которым полна эта женщина. Тонкие пальцы, испачканные в краске, она нервно ломает их в резкие, болезненные фигуры. Длинный белый шарф. наконец она не выдерживает и поворачивается ко мне.

- Ну, хорошо же! Рассказывайте!

- Простите?

- Рассказывайте, почему вы мокрый!

- Я упал в реку.

- Ах, скажите, пожалуйста, в реку… Это романтично! Прямо как в «Свете Любви»… Вы видели «Свет Любви» с Мэри Пикфорд? Кстати, многие говорят, что я на нее похожа. Вы так не находите?

- Нет.

- Как это нет? - вспыхивает она.

- Я хотел сказать, я не смотрел этот фильм.

- А-а-аа… Не беда, это даже хорошо, что вы не смотрели. Знаете, Максим всегда смеялся надо мной; над тем, что я могу часами обсуждать голливудских актеров и актрис. И он прав: очень скоро людям больше не о чем будет говорить, кроме как о кинематографе и всех этих лицах на белой простыне. Но меня вы не должны судить строго: просто я решила, что вы из Петрограда, значит, почти моряк, а в «Свете Любви» тоже был моряк и маяк. Ах, как я ловко сказала, согласитесь! Моряк и маяк! Ахахах! По-моему, это так романтично: моряк оставляет порт и единственное, что дает ему призрачную надежду вновь ступить на твердую землю, - это маяки. Я свой порт только что оставила. А вы… Вам когда-нибудь встречался маяк?

- Нет.

- Ничего, я вам обещаю: очень скоро вы увидите его. Но, признайтесь, вы ведь все-таки из Петрограда?

- В некотором роде, - говорю я, - а как вы догадались?

- Во-первых, вы так и не решились первым со мной заговорить, но ведь хотели, я же видела, хотели. Петроградская робость, о как мне это памятно! - она засмеялась. - А во-вторых, вы легкомысленно сняли с себя рубашку посреди города. Да, вы неплохо сложены, но все же я вам не рекомендую сидеть вот так вот. Это в Петрограде, знаете ли, свободные нравы: натуризм, поэзия, а здесь вы таким образом легко можете попасть в крайне неприятную ситуацию… Как я догадалась… Очень просто! К тому же эти брюки…

- А что не так с брюками? - спрашиваю я, поспешно натягивая рубашку: она влажная и теплая.

- Все именно так, как надо. Давайте я угадаю, вы шили их у м-сье де Ламбера, ведь правда? А что это тут… Levi's… Это ваша возлюбленная? Это она пришила? Леви… Какое странное имя. Но красивое! Она ирландка? Неважно! Она далеко - и вы сейчас одиноки. Нет, молчите! Я знаю. Я это чувствую! Мне хорошо знакома эта линия, - она опускает руку, - только брюки, скроенные м-сье де Ламбером, так изящно подчеркивают яички. - Нет, не говорите ни слова! Да, да, вот так… Да… - она сбивается на жаркий шепот, - да… Да… Ведь так? Леви? Вы еще помните ее? Да? Да… Но разве я хуже? Да? Вот здесь?.. Вот так?.. Леви?.. Леви?.. Да?..

- Что вы делаете?

- Что я делаю? - наигранно смеется она, отстраняясь. - О, мой бог, а что вы делаете?!

- Я?

- Вы! Вы! Кто вы? Вы демон? Демон…

- Нет, - говорю я, - я не демон.

- Жаль… - искренне огорчается она, - вот Максим был демон… Настоящий демон. Максим любил меня. Да, любил. Но меня не нужно любить. Мне нужно плюнуть в лицо… И не нужно на меня смотреть, как на городскую сумасшедшую! Отвернитесь! Отвернитесь немедленно! Нет-нет, не слушайте, это все не то! Ах, совсем не то! Простите меня, я дурная, я гадкая, я нехорошая. Ах, я умоляю вас, давайте же сделаем вид, что ничего этого не было, это легко, ведь мы даже не знакомы. Давайте притворимся, что я только подошла к вам. Давайте? Меня зовут Елена… Нет, мне не нравится так. Чаще меня зовут совсем по-другому, да и почему я вообще должна зависеть от тех, с кем я познакомилась раньше и кто привык меня как-то называть? Давайте сначала! Только уже на английский манер… Мое имя - Елена. А ваше?

- Тимур.

- Тимур… - задумчиво повторяет она, поднимая со скамейки фотографии, - какие прекрасные карточки! Я и не предполагала даже, что сейчас умеют делать такие. Это ваша Леви, да?

- Если честно, я не знаю, кто это.

- Она красивая… И она так похожа на меня! У меня могла бы быть такая дочь… Или внучка… Интересно, я буду хорошей бабушкой? Ну что же вы так смотрите? Вы ее не знаете и тем не менее разорились на такие шикарные фотокарточки. Думаете, я не понимаю, сколько такие стоят… Цветные! Вы ее любите, а она вас бросила, ведь правда? Долго падали? Ну что же вы все молчите?

Она смеется и отдает мне фотографии:

- Ну, так забирайте ее! Ах-аххаха! Забирайте! Ерунда! Все это, в сущности, такая ерунда! Ерунда и пошлость… Как туфли-лодочки. Сейчас все носят лодочки. Видите мои туфли? Все думают, что только публичные девки носят туфли с таким каблуком. Просто повернулись умом на лодочках. А по-моему, это так пошло! Знаете, лодочки, парочки, парочки-лодочки. А парочки, тем более влюбленные, это вообще самое пошлое, что только может быть. Это все пошло, пошло, пошло! Весь этот вечер, и фонари, и особенно скрипка из того ресторана - все это до ужаса пошло. Пошло и грустно…

Я слушаю звуки скрипки и смотрю, как сумерки опускаются на Москву. Я первый раз здесь. Мы сидим на скамейке в старом районе города. Вокруг не видно высоких зданий, на террасе одного из кафе для публики выступает мим. Редкие прохожие одеты совсем не так, как у нас: дорого, вычурно и довольно старомодно. Ретро. Наверное, так принято в Москве у состоятельных людей. Какая разница? От фонтана летит мелкая водяная пыль. Сквозь стекло одного из кафе видно, как подрагивают на теплом ветру листья ясеня, медленно-медленно, лениво отражая заходящее солнце. Словно блестки на вечернем платье. Блестки. Платье. «Аквариум». Я смотрю на фотографии, которые отдала мне назад Елена.

- Дежавю?.. - улыбаясь, спрашивает та. - Не удивляйтесь, просто, как вы сейчас, люди вздрагивают только из-за дежавю… Это очень хорошо, когда дежавю! Это значит, вы только что были совсем близко!..

- Близко к чему?

Но Елена уже не слышит меня - она бросается на шею мужчине, который незаметно подошел к нашей скамейке.

- Максим! - кричит она, покрывая его лицо и шею поцелуями. - О, Максим! Ты все-таки решился ехать со мной?! Ты ему очень понравишься, я обещаю! Он такой… Волшебный!

- И что же у нас будет, дорогая? - сухо спрашивает незнакомец. - Любовь втроем? Тебе нужно меньше увлекаться кинематографом…

- Ты опять за свое?

- Элен, ты же умница! Я понимаю: все эти твои безумные друзья-поэты, твои бесконечно меняющиеся настроения, я все понимаю. Да, я ревную!

- Нo неужели тебе не ясно, что настоящее искусство должно спасать мир, а не копошиться опарышем в содержимом его кишок! Мировая революция - вот величайшее действо Прекрасного. Ленин - вот Рафаэль сегодняшнего дня. А твой Тцара… Вот здесь, в твоем журнале, ну что это: «Бог и моя зубная щетка - это дада, и нью-йоркцы тоже могут стать дада, если они, конечно, уже им не являются… 50 франков тому, кто объяснит, что такое дада, нам самим…» Ну, что же, теперь Тристан Тцара должен мне 50 франков, потому что я легко могу объяснить, что такое дада - это агония бесплодных неудачников. Нет, дай мне закончить! Еще раз повторю: конечно же, я ревную! Тебя не было целый год, и вот ты возвращаешься и снова хочешь уехать. Но Элен, ты же все очень тонко чувствуешь, ты сама должна понимать, какая это бессильная бессмысленная чушь!

- Между прочим, эту бессмысленную чушь написал Володя, а не Тцара.

- Володя?- Владимир. Ильич. Ульянов-Ленин, - отчетливо произнесла Элен, наслаждаясь произведенным эффектом.

- Ленин?

- Ленин. Ленин! - вызывающе повторила Элен. - Уж поверь на слово, что не Надин… И даже не Инессин… Ты не там читаешь!

Она забрала у Максима журнал:

- «Я говорю тебе: нет начал, и мы не трепещем, не дрожим, мы не сентиментальны. Мы - северный ветер, рвущий грязный лен облаков и молитв, мы готовим великий спектакль катастрофы, огня и разрушения! Мы положим конец страданиям и заменим слезы голосами Сирен, которые разнесутся от одного континента до другого…» Ты думаешь, Тцара мог бы сказать подобное? Разумеется, это Володины слова! Я сама слышала, как он говорил их в той цюрихской пивнушке на Шпигель-гассе, рядом с которой мы жили. Мировая революция - это и есть дада, глупыш!

Максим боязливо косится на меня.

- Элен, следи за своими словами. В конце концов, мы не одни. Я тебя знаю давно, но…

- Ах, оставь! Это Тимур, он из Петрограда, и он не опасен даже для тебя, мой недалекий революционный трусишка.

- Максим, - мужчина слишком крепко пожимает мне руку, - ну-с, и что же слышно в Петрограде, молодой человек?

Я чувствую неприязнь, исходящую от него, и сам не могу сдержаться:

- Почему вы все время называете Петербург Петроградом? Его уже давно переименовали…

- Ахахахах, - фальшиво смеется Максим, - а вы остряк! Опасный остряк!

Элен обнимает меня:

- Он еще совсем молоденький! Такой смешной… Ой! Мальчики! Мальчики! Знаете, я никогда не могла понять одной вещи. Видите облака? Они такие красивые, потому что в них вода?

Максим снисходительно усмехается и подмигивает мне, пытаясь завоевать расположение:

- Разумеется, там вода, Элен, что же еще…

- А как она туда попадает?

- Она испаряется с земли.

- Но там же наверху холодно, так?

- Конечно.

- Значит, вода там должна замерзать! А почему тогда облака не падают вниз? Я все время жду, когда с неба начнут падать замерзшие облака…

- Хм… Не знаю…Она счастливо смеется:

- Вот видишь! Ты не знаешь, почему облака не падают на землю, и при этом пытаешься учить меня жизни… Конечно же, Тцара - обыкновенный скучный дезертир, просто ему повезло, что Володя в нужный момент оказался рядом. Нет, на этот раз я еду вовсе не к Тцаре.

- А к кому же тогда? Кто на этот раз у тебя «волшебный»?

- Вот, посмотри… - Элен протягивает ему клочок бумаги, - я это вырвала из Dada Tank, когда была в Белграде. Сербский поэт Драган Алексич. «Циклон Таба»… Ах! Нет, это совершенно волшебно! Тимур, у вас снова было дежавю! Я видела! Видела! Боже, какой вы счастливый! Я вам так завидую! Я уже давно забыла, что это такое, со мной они почему-то не происходят. Знаете что… Я хочу, чтобы вы меня запомнили! Возьмите, это вам! Нет, возьмите, я прошу! Это безделушка, конечно же, но она очень дорога моему сердцу.

Небольшая статуэтка, грубо высеченная из дерева. Облезлая черная краска, трещины в рассохшейся древесине.

- А кто это? - спрашиваю я. - Собака?

- Нет-нет! Это лис! Я купила его в одной китайской лавочке. Правда же, он милый?.. Я знаю, вам кажется, что это обычная дешевая поделка для туристов, но поверьте мне - это священный черный лис. Видите, как он улыбается? Это значит, вы ему нравитесь и он будет вас защищать!..

Максим демонстративно смотрит на часы.

- Элен, может быть, до Белграда ты все-таки успеешь заглянуть со мной к Фрунзе? Он спрашивал о тебе…

Весь оставшийся вечер я гуляю по городу. Никаких станций метро и одноклассников здесь, конечно же, нет - каким-то образом я попал в прошлое. Меня это совершенно не удивляет: я смотрел слишком много фильмов про путешествия во времени. Первый раз в жизни я начинаю жалеть, что редко бывал на уроках истории: я не представляю даже примерно, что это за год, в голове крутится лишь непонятное слово «продразверстка», если долго повторять его про себя - начинает выделяться слюна. Дико хочется есть. На площади я продаю свои часы Swatch Skin за 18 миллионов подвыпившему крестьянину - тот долго, назойливо и неинтересно рассказывает мне о своих дочерях, дыша перегаром и потом. Я не слушаю его и думаю о том, что мне еще повезло попасть всего лишь в прошлое столетие, а не в средние века, полные консервированных рыцарей и гнилозубых герцогинь, не говоря уж об обычных крестьянах. Или какие вообще герцогини в средневековой Руси? От голода я становлюсь злым.

Большой пирог с капустой за четыреста тысяч мятых рублей делает меня гораздо терпимее. Посреди Москвы-реки бьют в небо два фонтана: я стою на набережной, и ветер доносит до меня мелкие капли, которые невесомой приятной пылью падают на лицо. Если б знать хоть что-нибудь из истории, тут можно было бы нормально жить: поспорить с кем-нибудь на миллиард о том, когда умрет Ленин или что-нибудь типа того. Хм, с Лениным нужно быть поосторожнее: это же сейчас всякие концлагеря и враги народа? Или когда? Дерьмо, ну почему я прогуливал историю…

Уже давно стемнело, я брожу по улицам в поисках гостиницы.

- Тим!!! Осторожно!!!

Кто-то сильным ударом сбивает меня с ног, бросает в соседний переулок. Мы падаем на мостовую и катимся вниз. Сзади раздается гулкий хлопок, пространство вздрагивает и вдруг становится очень тихо. Тихо и медленно. На нас сыплются обугленные доски, пахнет гарью. Еще один хлопок. Я чувствую пульс, стучащий в ушах. Человек в порванном пальто трясет меня за ворот рубашки и что-то кричит. Он очень плохо выглядит, под глазами у него большие коричневые круги, все лицо в ссадинах и ожогах.

«Открой рот», - читаю я по его губам.

Третий хлопок пробивает ватную тишину в моей голове, я снова все слышу Лязг, грохот, крики и автоматные очереди. На улице, где я шел несколько мгновений назад, перепрыгивает воронку от взрыва танк, раскрашенный в защитные цвета и щегольски обтянутый кирпичиками брони. Перед ним, отстреливаясь из маузера, бежит человек в черной кожаной куртке.

Мы прячемся в табачной лавке, запрыгнув внутрь через выбитое взрывом окно. Над нами низко стрекочет вертолет, загоняя в лавку какие-то обгоревшие хлопья. Мой спаситель поднял с пола сигару (там рассыпался целый ящик), и теперь нервно курит ее, держа, как папиросу, он сидит на корточках, то и дело воровато выглядывая наружу. На нем нет ботинок, за спиной - старая винтовка, такая же была у солдата на набережной.

- С-старик, мы влипли, - говорит он мне, чуть заикаясь, - это все, оказывается, на полном серьезе, ни разу не пикник и не пейнтбол.

- Вы про танки?

- Танки? Какие еще танки?! Аа-а, танки… Они пять минут назад появились, и я тебе скажу, я им очень даже рад. Отличные земные т-танки, простые и понятные…

Мне неудобно сидеть - статуэтка колет мне ногу своим острым краем. Я достаю ее из кармана. Лис изменился. Его живот стал непропорционально большим, он весь изъеден красивыми норами и ходами, как если бы его прогрызли термиты. В правом боку крупная каплеобразная полость. Никаких трещин не видно, статуэтка стала чистой и гладкой.

- Тим, где ты нашел эту штуку?

- А откуда вы знаете мое имя?

Он недоверчиво смотрит на меня:

- Шутишь?

- Нет.

- Да ладно?! Ты меня не узнаешь?

- Нет. Не узнаю.

- Ты чего? Я же Сидней. Бывший парень твоей сестры.

- Какой сестры?

«Тщщщ», - шипят радиопомехи за окном.

«Paulus, это Lev, проверь табачную лавку. Возможно, снайпер».

«Lev, вас понял».

На стене появляется огонек лазерного прицела. Он скользит по смуглому лицу женщины на плакате, которая с почти клинической радостью на лице собирает зеленые листья; по пирамиде курительных трубок и табакерок; ныряет куда-то в темноту и вот уже вновь дрожит на блестящем звонке, что без дела застыл на конторке.

- Вот дерьмо… - шепчет Сидней, ложась на спину. - Тим, пригнись! Тсс-с… Тихо…

Он осторожно снимает со спины винтовку и отползает в угол по рваным сухим колбаскам сигар.

«Тгдщщ… Ребята, мы потеряли вторую вертушку! Огневая точка на Петровке. Есть кто свободный рядом?»

«Money Honey в пути. Передавайте координаты».

«Silk Worm в пути…»

«Тщщгд… Червячок, ждем тебя!»

Огонек ползет в нескольких сантиметрах над головой Сиднея.

«Сейчас мы им задницу-то развальцуем…»

«Тщгцщ…»

«Honey куда палишь, кретин?! Свои!!!»

«Paulus, займись лавкой…»

Пыль и рассыпавшийся табак блуждающими огоньками поднимаются в луче лунного света, что льется сквозь окно. Сидней перезаряжает винтовку, стараясь сделать это как можно тише, но затвор щелкает так сильно, что мы оба вздрагиваем.

«Silk Worm: цель уничтожена».

«Красавчик! Парни, наш любимый шелкопрядик показал всем, кто здесь папа, а у кого ножек нет! Разбирайте поскорей баррикаду, и пойдет техника… Червячок, Ханни, вы пока на прикрытии… Zynaps, что со спутником?»

«Пять сек, девочки, сейчас все будет…»

Я поднимаю с пола ножку от разбитого стула. Сквозь трескотню выстрелов и далеких взрывов с улицы доносится чей-то громкий дребезжащий голос: «И имели на себе они брони огненные, гиацинтовые и серные, головы у коней - как головы у львов, и изо рта их выходил огонь, дым и сера!»

«Тщщщ… Парни, приколитесь, тут какой-то мужик с иконой и две старушки».

«Lev, сними их на всякий случай».

«Тщщщ… Вас понял».

«Ибо пришел великий день гнева Его, и кто может у сто…»

Автоматная очередь, и голос смолкает. Что-то звякает о стену, шипит, лавка начинает наполняться дымом, в котором скользит из стороны в сторону красный луч лазера.

Я бью палкой наугад: снизу вверх, металл отдается в ладонях. Грохот выстрелов рвет тишину вокруг; поток раскаленного воздуха обжигает кожу.

«Тщщщ… Мы потеряли Paulus… Lev, Ektomorf, уходите оттуда. Silk Worm, зачистить квадрат!»

«Silk Worm в пути…»

- Старик, ты в порядке? Круто мы с тобой сработали!

Сидней скупыми профессиональными движениями осматривает труп десантника. Он переворачивает его на спину, и я вижу, как маскировочный костюм меняет цвета, подстраиваясь под мостовую. Поверх бронежилета - логотип MARAUDERS. Слышен шум приближающегося вертолета.

- Жаль вот только, жилет маловат! -огорчается Сидней, надевая прибор ночного видения. - Зато, старик, у нас теперь отличные глазки!

«Silk Worm: вижу цель».

- Тим, валим отсюда! - кричит Сидней, хватая автомат и рацию. - Держись меня!

Он бежит через улицу к высокому дому с колоннами, пригнувшись, то и дело ныряя из стороны в сторону, чтобы не быть легкой мишенью. Вдали что-то оглушительно ухает, о мостовую передо мной разбивается массивная статуя, сорвавшаяся с крыши.

«Тщщщ… Мы потеряли Big Pig».

«Это Zynaps. Спутник на связи… Еба-ать… Да сколько ж их тут… Сейчас передам картинку с Театральной. Девочки,берегите себя!»

«Тщщщ… У нас проблемы, красотки… Дюша, отмена задания!»

«Silk Worm: вас понял».

«Всем боевым единицам: перегруппироваться. Связь через Zynaps. Алгоритм BLOWFISH. План штурма 2Е».

На лестнице в парадном стоят пальмы в кадках, красная ковровая дорожка кое-где вырвалась из сдерживающих ее позолоченных скобок и пошла волнами. Мы бежим наверх, перепрыгивая сразу через несколько ступенек.

«Тщщщ…»

Сидней вскидывает автомат и стреляет на звук рации.

«Zynaps: мы потеряли Ektomorf. Девочки, давайте пособранней!»

«Тщщщ…»

Из динамика доносится какой-то исковерканный скрежет.

- Переключи на BLOWFISH! - говорит Сидней.

Мы останавливаемся на последнем этаже и опускаемся на лестницу. Сидней тяжело дышит - он пытается подцепить занозу в ступне поломанными грязными ногтями.

- Покажи-ка свою штуку, - говорит он, - ну, эту, черную…

Я достаю лиса. Он стал еще больше и тяжелее. Живот распух огромным шаром; если бы не резные дырочки и полости внутри, его можно было бы принять за беременную лисицу. Статуэтка липнет к пальцам - она покрыта свежей черной смолой, на которой понемногу начинают проявляться золотые буквы «Soooooo», закручивающиеся по спирали. Больше никаких грубых следов резца: все линии стали плавными и вытянутыми. Сидней завистливо смотрит на лиса.

- Старик, ты же меня не бросишь тут одного, правда? Мы до утра передохнем, пожрем чего-нибудь, а потом найдем и мой Тотем. Тут недалеко на реке должен быть дебаркадер, он там, я точно знаю. А нам надо держаться вместе, старик, поодиночке тут не выжить… Ах ты, зараза! - он резким движением выдергивает занозу. - Ну что, пойдем?.. Перекантуемся пока у аборигенов…Сидней настойчиво колотит в дверь минут десять, прежде чем нам открывают. Перепуганный мужчина с разъевшими рыжую шевелюру залысинами несколько мгновений смотрит на нас поверх цепочки, затем по-женски охает и хватается за сердце. Вообще-то, есть из-за чего: босиком, в своем грязном пальто и с прибором ночного видения на глазах Сидней напоминает не то Франкенштейна, не то студента-ботаника, помутившегося рассудком после экзамена по латыни. Я забираю у него автомат, который он тайком протягивает за спину.

- Все в порядке, товарищ! - говорит Сидней, смущенно снимая с лица окуляры. - Свои!Лысый пугается еще больше, но, когда Сидней мельком показывает ему какое-то удостоверение, все же убирает цепочку и дает нам пройти.

Длинный коммунальный коридор, в котором клубятся кухонные запахи: кислая капуста, селедка, что-то подгоревшее… Вырезанные из газет карикатуры, наклеенные на ватман за стеклом; скелет велосипеда на ржавом крюке.

- Надежные товарищи есть? - строго спрашивает Лысого Сидней. - Нужно поставить часовых у входа.

- Я… Кхм… Могу… - откашлявшись, говорит Лысый. - И Александр Семеныч еще.

- Кто такой?- Проверенный товарищ! Еще в «Гильотине» вместе начинали…

- Верю! - Сидней покровительственно хлопает его по плечу.

- А что происходит? Война? Или…- Большое дело, товарищ!..

Лысый подозрительно изучает пальцы ног Сиднея, перепачканные в копоти. Тот ловит его взгляд и идет в наступление:

- Оружие в квартире есть? Валюта? Драгоценности?

- Варька наплела? - изменившимся голосом спрашивает Лысый. - Все врет, стерва! Это она за лампочку мстит! А только не брал я ее лампочку, чем хотите могу поклясться. Три года в МосГорПроме без единого опоздания, да вы любого спросите. А ее сынок-то, наверное, сам и спер!

- Товарищ…Сидней укоризненно смотрит на Лысого, словно игральную карту вращая между пальцев свое загадочное удостоверение.

- Двести пятьдесят долларов, - говорит тот, роняя голову на грудь.

- Аааааа!!!! - навстречу нам выбегает маленькая девочка, она размахивает руками и кричит, пугая сама себя.

- Аааааа!!! - девочка останавливается у стены, отпружинив от нее руками, разворачивается и снова с криком бежит назад, исчезая в темноте коридора.

- Ничего, товарищ, ничего! - говорит Сидней, провожая девочку взглядом. - Двести пятьдесят - не тысяча… А хотя бы даже и тысяча… Сейчас, товарищ, важно совсем другое! Может, котлетки есть?

- Есть! - вдруг радуется Лысый. - Куриные есть, только холодные… Вы проходите пока, устраивайтесь, я мигом…

Сидней сидит на матрасе у двери, положив автомат на колени, и жует бутерброды с разрезанными надвое котлетами. Мерно стучат большие настенные часы. В городе по-прежнему идет бой: иногда после особенно мощных огневых ударов с потолка сыплется штукатурка.

- Тим, можешь пока зарубиться, - говорит Сидней, - я разбужу, если что.

- Не хочу, - говорю я.

Комнатка совсем маленькая, и хрустальная люстра под потолком смотрится в ней странно - как опухоль давно позабытой роскоши, просочившаяся неведомо откуда в заплеванный грузовой лифт. Похоже, раньше здесь была гостиная, которую разбили на несколько комнат фанерными перегородками.

На подоконнике безостановочно трещит рация.

«Тщщщ… Девочки, поторопитесь, штурм через полчаса!»

«Какой, на хрен, полчаса? Из вертушек только шелкопряд остался!»

«Тщщщ… О том и речь! Дюше нужно ехать, у него жена рожает…»

«Тщщщщ…»

ТАБА ЦИКЛОН

Жарко. Мимо проезжает машина, подпрыгивая на горбатом мосту, обдавая нас горячими выхлопными газами, женским смехом и веселыми звуками марша. Какое все же говно эти двигатели внутреннего сгорания. Знакомая шляпка на заднем сиденье, длинный шарф полощется на ветру. Элен. Сидней ушел без меня далеко вперед. Смотрит с моста на корабль, навсегда остановившийся около набережной, сев на мель - на высокий бетонный фундамент. Сидней оборачивается и машет рукой. Он что-то кричит мне, но я ничего не слышу из-за шума - рабочие с помощью свистящего компрессора чистят перила моста от ржавчины и слезающей краски, чтобы потом заново их покрасить. Я уже где-то их видел… Из города позади веет щемящим легким беспокойством, как бывает 31 августа, когда тысячи школьников не хотят расставаться с летом. Жарко… Может, перемахнуть сейчас через перила и прыгнуть вниз? Такая мысль не раз посещала каждого. Что толкает людей на безумства?

- Прыгай! - доносится до меня голос Сиднея. - Тим, прыгай!!!

- Прыгай!!! - кто-то толкает меня к перилам. - Прыгай!!!

Время замедляется. Мне страшно. Я чувствую, как сзади подбирается что-то, от чего не спасет ни солнечный полдень, ни Сидней, ни даже мой священный лис, у которого было слишком мало времени, чтобы набраться сил. Я достаю статуэтку, по ладони от нее бегут сияющие золотые змейки. Не оборачиваясь, я бросаю ее назад и хватаюсь руками за перила. Ржавчина царапает кожу. Я подпрыгиваю и через мгновение вижу стремительно удаляющиеся опоры моста и ослепительно чистое далекое небо, вдруг так странно оказавшееся под ногами вместе со всеми своими птицами и облаками. Меня оглушает успокаивающий, утробно-клокочущий столб пузырьков воздуха, поднимающихся вверх сонмом прозрачных медуз. Гулкие подводные шумы доносятся то с той, то с другой стороны, далеко наверху поверхность воды играет солнечными бликами на всех своих мимолетных гранях.

Обманчивый покой длится недолго - в воду со свистом впиваются сотни черных стрел в бурлящих шлейфах из захваченного воздуха, глубоководную темноту пронзают мириады огненных лучей, отражающиеся от сияющих букв на древках. Я делаю несколько гребков вниз, чья-то тень проносится надо мной, закрывая свет солнца. Огромная темная рыбина с приплюснутой головой и длинным гибким телом, похожая на подводного дракона, летает у поверхности, жадно проглатывая стрелы. Несколько стрел все же ускользают от поразительно ловкой для своих размеров рыбы и летят ко мне, одна царапает по скуле, проносится еще несколько метров вглубь и начинает медленно всплывать, оперением вверх. Рыбина бросается вниз, в погоню за упущенной добычей. Большая пасть с двумя толстыми пластинами мелких зубов, жирное белое брюхо в черных пятнах и разводах - рыбина лентой, винтом обивается вокруг меня, проглатывая по пути стрелы, закрутив в водовороте, однако не коснувшись меня даже кончиком своего широкого плавника, идущего вдоль всего тела, ни хлесткими кнутами длинных толстых усов.

Рыба промахивается мимо последней стрелы, выгибается, уходит далеко в сторону, чтобы развернуться и снова броситься в погоню. Еще секунда или две - и тело само сделает рефлекторный вдох, набрав полные легкие воды. Перед моим лицом медленно проплывает единственная оставшаяся стрела, черное древко которой все в отверстиях и полостях. Я тянусь к манящим, сверкающим золотым буквам «Sooooooo» на поверхности древка, буквы оживают и цепкой шипящей змеей переползают ко мне на руку, струятся вдоль предплечья, шеи, висков и с двух сторон впиваются в глаза, проносятся по венам и артериям, опьяненные собственной дерзостью и бесстрашием, как молекулы адреналина, летящие к известной им одним точке назначения в потертом черно-белом школьном учебном фильме; иглами, током ударяют по всем нервным окончаниям, возвращают память, заставляют тело выгнуться дугой и снова падать, падать, падать вниз…

» APROACHING TABA CYCLONE

Рита сидит в кресле, поджав под себя ноги, держит в руках большой нож для разделки мяса и легонько, самым кончиком протыкает лежащую на столе булочку в вакуумной целлофановой упаковке. Кончик ножа входит в булочку на несколько миллиметров, после чего она вытаскивает его и протыкает булочку в другом месте. Еще раз. Еще. Еще.

- Тебе это доставляет удовольствие? - спрашиваю я.

- Да, - Рита с силой нажимает на нож. Он проходит сквозь булочку и вонзается в поверхность стола.

- Знаешь… Раз уж всем когда-нибудь приходится умирать, то я бы хотел умереть от твоих рук…

- Хорошо, - просто отвечает Рита, поднимая на меня холодные, невозмутимые, невозможные глаза.Аж передергивает. Ледяная арийская сучка со свастикой в кармане.

- Не сейчас умереть. Потом когда-нибудь… - на всякий случай поясняю я.

Рита равнодушно смотрит на меня, мимо меня, не на меня, кладет нож на стол и толкает его. Он прокручивается несколько раз по гладкой поверхности и утыкается черной пластиковой рукояткой мне в ладонь.

- Видишь, не тебе решать… - Рита беспомощно разводит в стороны руками, затем приподнимается с кресла и ударяет меня ладонью по лицу…

Мне больно, но гораздо больше - обидно. Я открываю рот, чтобы набрать воздуха, чтобы крикнуть, но меня накрывает волной - в глотке соленая океанская вода. Она обжигает все внутри, следующая волна высоко поднимает меня, как поплавок: вместо дня - вечер, вместо реки - хмурое осеннее море; песчаный берег совсем рядом - метров десять, не больше. Я плыву к нему так быстро, как могу, но каждая следующая за волной впадина утягивает меня назад, относит все дальше и дальше.

Сиреневый комок медузы проскальзывает под рукой. Галька и обломки ракушек бурлят в штормовом море, царапая кожу. Океан забирает меня с собой. Я делаю сильный гребок вниз, ударяюсь о дно - здесь совсем не глубоко. Я ползу к берегу по дну, цепляясь за камни, водоросли, вгрызаясь пальцами в подводные барханы песка, ломая ногти, стараясь как можно реже выныривать, чтобы набрать в легкие воздух. Меня выбрасывает на берег. Полоса гниющих водорослей странного багряного оттенка, следом за ней - слой высохшего тростника.

Я ползу через линии прибоя, через жесткую белую осоку. Я взбираюсь на дюну, но за ней нет защиты от шторма - ее разрезает высокий бетонный забор, выросший из пожухлых листьев земляники. Над забором - колючая проволока, сразу же за ним возвышается на высоком постаменте кукурузник с обрезанными крыльями. Дождь взбивает кратерами мелкий песок вокруг меня. Узкая полоса песка между океаном и забором, простирающимся вдоль длинной бухты. В самом конце нее сквозь дымку дождя виден жирный полосатый маяк.

Отдышавшись, я иду к нему. Поначалу мне кажется, что маяк совсем рядом - полчаса ходьбы, не больше, но бухта оказывается обманчивой: она состоит из множества маленьких бухточек, которые издалека сливаются в одну линию. Ты доходишь до очередного мыса и понимаешь, что совершенно не приблизился к цели, и перед тобой все тот же долгий путь, какой открывался еще в самом начале.

Я вижу на песке следы двух пар армейских ботинок и отпечатки лап большой собаки. Понемногу темнеет, вода начинает прибывать. Я слишком поздно понимаю, что попал в ловушку между морем и забором, я слишком поздно перехожу на бег. Я бегу по колено в море.

На вершине одного из больших, поросших ракушками валунов сидит горбатый старик, тот самый, из картотеки. Похоже, ему наплевать на то, что через несколько минут море доберется и до него. Он беззаботно пускает по воде плоские камни-блинчики, которые, правда, не могут сделать и двух прыжков.

- Вот правду говорят, старость - не радость… - не оборачиваясь, жалуется он.

Я подхожу ближе. Цепляясь за трещины и расщелины, забираюсь на валун.

- Как вы сюда попали?

- Тебя что, действительно это интересует? - усмехается старик.

- Если честно, не очень, - говорю я, - гораздо больше меня интересует, как отсюда выбраться.

- Отсюда-то легко! - беспечно машет рукой тот. - Вот как выбраться оттуда, куда ты потом попадешь - это да, это вопрос… Во всяком случае, ты теперь в самых надежных руках!

- В каких?

- В руках Бога! - смеется было горбун, однако тут же переходит на болезненный грудной кашель.

- Очень смешно.

- Смешно раньше было, - совершенно серьезно отвечает старик, - а сейчас уж как получится…

- И как получится?

- Ну, уж как-нибудь точно получится… - заверяет он меня.Он бросает еще один камень, но тот плашмя ударяется о падающую под собственной тяжестью волну и исчезает в воде, жирной и ребристой, как свинцовое масло.

- Уж как-нибудь точно получится, - задумчиво повторяет старик, - даже не сомневайся…

- Ну и ладно… Мне бы просто добраться куда-нибудь, где спокойно и можно хоть немного поспать. Я очень давно не спал.

- Ладно врать-то… - почему-то с неприязнью говорит горбун, - ты только тем и занимаешься, что постоянно засыпаешь. А каждый раз, когда ты засыпаешь, ты проживаешь во сне бессчетное множество жизней… И в каждой из них ты тоже видишь сны… А когда просыпаешься - от них не остается и следа. Очень обидная штука. Некоторые говорят, что это суета сует… На самом деле это Таба Циклон… Многие хотят срезать, пройти его насквозь. Идиоты. Куда пройти? Кроме него, ничего нет.

- Таба Циклон? - переспрашиваю я.

- Именно… Ты же хотел узнать, что это такое - так вот, погляди!

Я смотрю в сторону берега, куда указывает его рука. В сумерках, в которые уже успело погрузиться побережье, горит костер. Вокруг него танцуют люди в блестящих черных гидрокостюмах с аквалангами, к спинам их позади баллонов привязаны какие-то большие мешки. Время от времени то один, то другой аквалангист наклоняется спиной к костру, подпаливая свой мешок.

- Кто это? - спрашиваю я старика, но его уже нет рядом.

Мешок срывается со спины очередного аквалангиста. Визжит и выпрыгивает из костра, опалив шерсть. Это какое-то животное. Оно ныряет в воду и быстро плывет ко мне. Мои глаза становятся все тяжелее. Мысли путаются и теряются, натыкаясь друг на друга, а потом и вовсе исчезают, постепенно растворяясь в морском воздухе, пахнущем грозой и жженой шерстью.

Главное - не думать ни о чем, и тогда обязательно приходят сны, где бы ты ни находился. Сны. Сладкие и тягучие, как патока. Сны и дежавю сделаны из одного и того же. Бывает так, что во снах вспоминаешь другие сны, которые видел раньше. Иногда этих воспоминаний очень много, они быстро сменяют друг друга и, хватаясь за них, ты пытаешься добраться до чего-то важного. Ты кричишь «Вот оно!» и можешь дотронуться до него рукой, и, когда тебе остается совсем чуть-чуть - ты просыпаешься. То, о чем ты догадывался всегда, просто не мог назвать нужными словами, исчезает, оставляя лишь ощущение пережитого мгновения ясности и смутного обещания вернуться еще раз. Нужно научиться задерживать дыхание. Нужно нырять глубже…

- Привет, говнюки! - медленно, по буквам читает Яночка.

Я слышу как блюдце скользит по доске. Я лежу в темноте под одеялом.

- Киска, а это точно Курт Кобейн? - спрашивает Сидней.Блюдце останавливается на очередной букве.

- Я, - читает Яночка.

- Ну, хорошо. Тогда как ты выглядишь?

- Как му…муж… Как мужик! Он выглядит как мужик.

- Кто его убил, - говорит Сидней, - спросите, кто его убил?

- Кто тебя убил?

- И… - читает Анечка, - идите на хуй!

- Какой-то грубый Курт, - говорит Яночка, - хамит, как грузчик. Давайте кого-нибудь другого вызывать.

- Давайте. Только вот кого? Может быть, Святого Августина?

- Уолта Диснея, - предлагает Сидней.

- Да ну, он в прошлый раз говнился еще хуже Курта!

«Твои объятья тщщ-тха-тха», - радио захлебывается в полосе прокрутки.

Мне в ноги утыкается мокрым носом Пуфик, наша маленькая глупая такса. Он вцепляется зубами в ватное одеяло, но я прогоняю его. Мне жарко, а в голове клубится тупой сияющий туман - так бывает, когда проспишь весь день. Одеяло и простыня мокрые от пота, я сгребаю их в большой мятый ком, а сам сажусь по-турецки на матрас и пытаюсь прийти в себя.

- Блин, куда Ритка пропала? - нервничает Яночка.

- Наверное, Папаша не хочет делиться вином, а она его разводит.

- А почему он не хочет делиться? - удивляется Сидней. - У него же там целая бочка. И кстати, откуда она вообще взялась в подвале?

- Этого никто не знает. Мне даже кажется, он ее материализовал силой мысли, когда в копилке Тимы закончилась мелочь. Или телепортировал откуда-нибудь. В экстремальных ситуациях у людей иногда открываются такие способности.

- Анька, посмотри, что там с супом…

На нашей веранде пахнет дождем. Второй этаж, несколько бетонных плит, брошенных на ржавый металлический каркас; старые провода, замотанные синей изолентой, тянутся вдоль опор внутрь дома. А вот и наше жилище в стиле «деструкционизм». Так Рита представляет его своим любовникам. Риты здесь нет, зато остальные на месте: Анечка помешивает что-то в большой кастрюле; Яночка лежит на животе перед ноутбуком и придирчиво рассматривает себя в карманное зеркальце, пока Сидней гладит ее подколенку и касается губами подушечек пальцев на ногах.

- Киска, дай я еще разок сыграю! - говорит Сидней.

- Отвали! - отмахивается Яночка. - Ты своими мародерами весь Инет уже потратил! А Киске до среды нужно написать курсовую.

- Ты же еще тему даже не придумала! - говорит Анечка.Она вынимает из раковины мокрую обгоревшую прихватку, выжимает ее и вешает сушиться. Пахнет жженой тряпкой…

- Вы чем тут занимались вообще? - спрашиваю я, протирая глаза. - Мне какая-то дрянь из-за вас снилась!

- Охохо! - радуется Анечка. - Вот он, наш герой!

- Кулака и туалета… - добавляет Сидней, направляясь к плите. - Старик, ты заснул сразу же, как они приехали. И еще на Риту успел за что-то обидеться. Хотя она тоже сегодня странная… Кстати, а что тебе снилось? Школа? У меня самые кошмарные сны всегда про школу: что конец года и все проебано так, что даже выгнать меня мало, а можно только казнить на месте.

«Летом листопадные растения теряются в общем великолепии, зато зимой они будут украшением сада», - напоминает нам радио.

- Лучше выключить его из розетки, - говорю я, - здесь нет громоотвода.Анечка отрывается от плиты:

- Сид, и правда, выключи радио.

- Да ну… - говорит Сидней, - я бы на вашем месте боялся не грозы. Вот этой железной хреновине, на которой держится потолок нашего восхитительного бункера, по моим подсчетам, уже лет десять. Слышите, как она трещит на ветру?..

- Сид, иди в задницу со своими шутками! И не смей вообще выедать курицу из супа, - Анечка дует на ложку, осторожно пробуя жидкость на вкус. - Наверное, нужно еще посолить… Не трогай, тебе говорят! Иди лучше погладь Киску, не видишь, что ли - она скучает…

Услышав это, Яночка ложится на спину, широко расставляя согнутые в коленях ноги. На щиколотке у нее татуировка - крылатая кошка. Яночка медленно сводит и разводит колени, глядя между ними на Сиднея. Тот демонстративно сглатывает слюну.

- Сестренка, а помнишь, мы видели в Гостинке такие классные носочки? - спрашивает Яночка, поглаживая себя кончиками пальцев по животу, - белые с черными полосками… По-моему, они очень подойдут моей загорелой коже!

Сидней смеется:

- Киска, красота, конечно, страшная сила, но после своего вечернего рейда к зеркалу ты ее немножко подрастеряла.

- А что, сильно видно? Некрасиво?

- Да нет, очень даже милые следы ногтей!

- Ну вот… Киска расстроилась… - Яночка переворачивается обратно на живот и прячет лицо в подушку, - она так расстроилась…

- Не расстраивайся, Киска! - успокаивает ее Анечка. - Сейчас уже будет готов суп.

- Киска уже не хочет суп, - говорит Яночка. - Киска хочет сникерс! Сникерс, правда, чересчур греховен, есть что-то греховное в самой его природе, но только он сейчас может поднять Киске настроение…

- Все уже закрыто, - говорит Сидней, - греховного сникерса сейчас не достать.

Яночка отталкивает от себя зеркальце и с тоской смотрит на экран ноутбука. Трет указательным пальцем тачпэд, пытаясь согнать курсором мотылька, усевшегося на дисплей. Ничего не получается: мотылек заснул, и тогда она стряхивает его рукой прямо в стену дождя, за которой желто-красной рябью шелестит осенний лес.

- Ян… - зову я сестру, - можешь в понедельник сказать отцу, что я заболел?

- Но ведь ты здоров! Почему же Киска должна лгать?

- Потому что Ткач и Савельев уехали в Новгород, а без них меня заставят играть в баскетбол.

Я вспоминаю запах пота в раздевалке, линии спортзала, защитную сетку на окне, сменную обувь, расписание уроков, пробирки, дежурства, доску, герань, запах высохшей тряпки и мела… лучше бы я не просыпался.

- Ааа… - улыбается Анечка, - ваша знаменитая команда «Ураган»… Ткач, Савельев и Грез, короли турника и штанги.

Яночка подбирается ко мне, мягко, пальцами к ладонями по бетону, зная, что все за ней наблюдают.

- Киска, конечно, может сказать все, что угодно… - вкрадчиво говорит она, - только вот что ей за это будет?..

- Сникерс.

- И все?- И я ничего не скажу тете Лизе про игру в «столик».

- Договорились… Детка… - Яночка щелкает меня указательным пальцем по кончику носа.

Синяя заколка в ее волосах. Клац-клац - можно делать ей как клювом птицы. И взгляд: осиный, кусающийся, пронизывающий насквозь; вжжж - и уже просто ледяной; вжжж - и наивный, открытый, снизу-вверх: «Киска не виновата. Ну что она тебе сделала?..» И где-то посреди всего этого притворства на миг - полоснув по глазам ярко-оранжевым солнцем - то же самое, в сторону чего смотрит Рита на школьной фотографии. Они и правда очень похожи.

- Что? - спрашивает меня Яночка.

- Ничего.

Она берет мобильник и подносит его к губам как микрофон, открывает и закрывает слайдер; тот в ответ взвизгивает звуковым сигналом. Порыв ветра задирает ее клетчатую мини-юбку, так что видны белые трусики с французским пуделем. Она прикрывает юбку ладонью и вполоборота улыбается Сиднею:

- Почему вы все так смотрите на Киску? Ей просто нравится, как телефон звучит в ее ротик.

- А это лучше, чем окунь? - спрашивает Анечка. - Ну, ты раньше любила долго трогать окуня в суши языком.

- Что за глупый вопрос! Конечно, хуже: окуня ведь можно проглотить!..

Они смеются все втроем, а я чешу кожу между пальцами, покусанную комарами. Про окуня и правда смешно, но меня все пока раздражает из-за того, что я не до конца проснулся. По веранде растекается запах куриного бульона и дым только что зажженной зеленой спирали от насекомых; Пуфик шумно копается в полиэтиленовых пакетах с мусором и папашиными бутылками, что стоят на лестнице.

- Сидни, у Киски к тебе предложение… - говорит Яночка, - как к бизнесмену. Давай заключим сделку: ты напишешь мне курсовую… а я за это выполню любое твое желание. Нужно что-нибудь про жизнь современных подростков.

- Вообще любое желание? - интересуется Сидней.- Разумеется.Анечка опускается на ковер рядом сестрой и чешет ее за ушком:

- Киска, как ты могла так низко пасть! Неужели твоя лень сильнее твоих убеждений?

- Отстань! Если Киска сама будет заниматься такой чушью, она заболеет и умрет!

- И за курсовую она готова отдать свою драгоценную невинность этому альфа-монстру?

- Киска очень часто сама себя удивляет…Яночка уворачивается от ласк сестры и выгибается мостиком, лениво царапая согнутыми пальцами воздух.- Мммм… Про жизнь подростков… - Сидней хмурит брови, изображая напряженную работу мозга, - хорошо, есть две темы!

- Выкладывай!

- Первая. «Гомоэстетика как движущая сила скейт-культуры».

- Совсем дурак, что ли?

- А по-моему, отличная тема, - говорит Анечка, - Киска, ты просто привередничаешь… Это же как раз по нашему профилю!

- Отличная? - с притворной обидой в голосе переспрашивает Сидней. - Для вашего кружка лесбиянок-революционерок она даже слишком шикарная!

- Сам ты кружок!..

- Нет, правда, я уже вижу, как это будет! Главное - успеть закончить до моего отъезда. Киска, пиши под диктовку! «Мы, преподаватели философии, как огрономы завтрашнего дня…» Написала? «Огрономы» обязательно через «о».

- Архитекторы, идиот! - говорит Анечка.- «Мы, как огрономы, ни в коем случае не должны недооценивать роль гомоэст…»

- Ладно, а вторая какая? - обрывает его Яночка.- Вторая уже мейнстрим, но для вашего гадюшника сойдет. Тема такая: «Влияние игры QUAKE на развитие творческих способностей у детей». Пиши! «Мы, как огрономы…»

- Сидни, ну как вообще можно быть таким пиздоболом?!

- Он же Сидней-ТиВи, - говорит Анечка, - чего ты от него хочешь?

- Кто? - удивляется Яночка.

- Сидней-TV, - повторяет сестра. - Киска, ты разве не знаешь этой истории? Он Риту покорил тем, что так представился. Она всегда меччала о живом телевизоре, а тут вдруг появляется наш красавчик, говорит, что он Сидней-TV, канал SPACE, и начинает рассказывать, как нейтронные звезды всасывают солнца в космическом вальсе, и прочие дешевые трюки выдавать. Хотя, он тогда был приличным человеком, не то что сейчас - работал билетером в планетарии и даже хотел в вечернюю школу пойти.

- А меня он связывал, - говорю я.

- Ну-ка, ну-ка, Тим, - интересуется Анечка, - давай-ка с этого момента поподробнее! А то огро-номы у него, гомоэстетика…

- Идиотка! - говорит Сидней. - Просто я приходил к Рите, а Тим мучил меня морским боем. Вот я играл с ним в связывание, чтобы он не мешал нашим свиданиям.

- А Рита чем тебя покорила? - спрашивает Яночка.

- А ты будто не знаешь, Киска? - говорит Анечка, садясь по-мужски на корточки и закуривая сигарету. - Чем она всех покоряет…

Молния пробивает ночь, высветив вспышкой всех нас.

«А скажи, ты до сих пор ли влюблен…» - вздрагивает струнами радио сквозь шорох помех.

Где-то вдалеке гудит уходящая электричка, на ощупь пробирающаяся через непогоду. Анечка успевает докурить сигарету и приняться за вторую. Она пускает красивые кольца дыма, которые разбиваются о колышущуюся на ветру занавеску, что прикрывает вход в дом. Анечка умеет все. Пускать дымные кольца, открывать зажигалкой пиво… Она смотрит, как ее сестра подбирается к Сиднею: точно так же, как ко мне недавно.

- Ты грустишь? - спрашивает его Яночка.

- Нет.

- Не грусти!

- Я не грущу… Это просто меланхолия, Киска.Яночка обнимает Сиднея за плечи.

- Киска любит тебя.

- Я знаю.

- Не грусти! Пожалуйста! Ты очень хороший, ты же сам знаешь. Не грусти! Это было давно, забудь.

- Я не грущу, Киска…

- Представь лучше что-нибудь хорошее. Когда мне грустно, я всегда так делаю. Знаешь, что я представляю?

- Знаю, Киска. Minicooper.

- Да-да-да. Он так зовет меня! Мини-купер, мой любимый малыш мини-купер, он будет так ласково урчать своим моторчиком. Я буду его любить! Я уже вижу, какого он цвета: он желтый. Он будет меня везде возить и играть мне музыку. Малыш! И он будет возить Киску, если она вдруг проснется посреди ночи и ей захочется полакать где-нибудь молочка.

- Киска, завтра у тебя будет твой малыш. Ты одна у меня осталась…

- Вот видишь, незачем грустить. А о чем ты мечтаешь?

- В том-то и дело, Киска, что уже ни о чем.

- Даже о Киске?

- Ох ты, блин, - как-то неестественно весело говорит Анечка, - может, вас оставить ненадолго? Сид, надо было раньше сказать Киске, что ты Сидней-TV. Она ведь тоже выросла в обнимку с телевизором.

- И с кошкой! - говорит Яночка. - С телевизором и с кошкой… Сидни, почеши мне, пожалуйста, спинку… Знаешь, Киске очень нужен хозяин. Она так устала быть бездомной.

- Я твой хозяин, Киска.

- Да, но ты ведь скоро снова улетишь. Ты должен найти Киске нового хозяина, который будет гладить ее, чесать спинку и животик, целовать лапки. Он будет покупать ей вкусный корм из ягнятины и завязывать разноцветные ленточки на шее… А ты сможешь иногда приезжать и забирать Киску на выходные…

Анечка теребит две сережки в ухе. Я знаю, что ничего хорошего это не предвещает - последний раз, когда она делала так, папашина бутылка с клюквенной наливкой полетела о стену, и там надолго осталось красное пятно в форме кричащего женского лица со вздыбленными волосами. Следом в ход пошли и цветочные горшки: когда Рита вызвала милицию, пол у нас был покрыт ровным слоем утоптанной земли с вкраплениями глиняных черепков.

- А во время течки Киска будет жутко вопить, и в нее придется кидаться тапком, - холодно говорит Анечка, - готовься, толстячок…

- Не придется, - говорит Сидней, - я уверен, Киска приятно мяукает. Киска вообще очень приятная и смешная. Я помню, когда показывали программу про визажистов, она сразу говорила, что хочет стать визажистом. А потом она еще хотела быть гонщиком «Формулы-1», парикмахером, художницей, охотницей на вампиров, хакером, стеклодувом и режиссером фильмов ужасов.

- Еще я хотела быть великой теннисисткой! Мне очень нравились белые юбочки, в которых в теннис играют. Я тоже хотела в такой бегать.

- Киска, ты вообще балласт, - говорит Анечка, - балласт и баланс.

- А по-моему, я шикарная Киска! Особенно когда веселая. Но сейчас великая скука поглотила меня, а Рита куда-то пропала вместе с вином… Сидни, пузатка, чеши пониже… Еще чуть-чуть… Да, вот здесь…

- Киска, ты становишься похожей на Риту, - раздраженно говорит Анечка, закуривая новую сигарету, - а ее еще в школе считали самой большой шлюхой. Ты знаешь, что ее выгнали с выпускного вечера за то, что она пришла туда голой? Ну, не совсем голой - две трети ее кожи было обклеено такими маленькими зелеными ценниками… Нет, я правда не понимаю, чего с ней так все носятся?! - Анечка сплевывает в стеклянную банку, которая служит ей пепельницей, - тоже мне, женщина с отчаянной судьбой… Просто мужчины тупые, всегда ведутся на шлюх. Мужчины вообще мерзкие и отвратительные! От них нужно брать все, что только можно, и делать пакости, чтобы они поняли, что они никто! Неизвестно еще чем они там занимаются своим мерзким телом!

- Ого…- улыбается Сидней, - наболело? Анечка, знаешь, ты даже само слово «мужчина» произносишь с придыханием, совсем как старушка в той рекламе Irn Bru… Ну почему ты нас так ненавидишь?

- Да потому что я умная!

- Умная? Хорошо… Умножь тогда в уме восемь на девятнадцать!

- Восемь на… Отстань! Нет, ты смеешься, толстячок, а я даже тебя с трудом переношу, просто привыкла уже… Я уверена, это мужчины во всем виноваты! Рита - очень хороший пример: она с вами слишком много общалась и в итоге сошла с ума. Сид, ты же слышал всю ту фигню, с которой у нее все началось два года назад? Ну, про то, что скоро Земля превратится в большую фасолину, и прочую чушь? Так эта бредятина была солидной жизненной позицией, исполненной кристальнейшей логики по сравнению с тем, что у нее сейчас в голове. И на Тиму вон посмотри: он уже полгода ни с кем не разговаривает, кроме нее… Тим, когда у вас там переход в четвертое измерение запланирован, а?

- Сегодня, - отвечаю я.Анечка разводит в стороны руками:

- Без комментариев…

- Не знаю, - говорит Яночка, - а по-моему, Рита просто несчастная и обиженная на весь мир, потому что она, скорее всего, не сможет иметь детей.

Выключенный телевизор в моей комнате устало хрустит пластиком, как он обычно делает только ночью. Standby - глаз красного огонька в темноте бетонной коробки.

- А она разве не может иметь детей? - спрашивает Сидней.

- Сид, у нее месячные раз в три месяца. А если она спит на боку - у нее потом синяки от ребер остаются… И еще ей почему-то кажется, что она некрасивая, поэтому она так любит все эти свои проституционные сапоги и косметику. И ринопластику она поэтому сделала.

- А по-моему, вы просто маленькие сплетницы, - говорит Сидней, - маленькие и злые. Вас нужно посадить под стеклянный купол посреди пустыни Гоби, чтобы вы там на пару генерировали мировое зло и никому не мешали жить.

- Сид, ты странный, - говорит Анечка, - уж кто-кто, а ты должен понимать, что она шлюха. У нее даже друзей нет, одни только любовники.

- Ну, любовник - это тоже неплохо.

- Нет, любовник - это не то. Легко можно найти идиота, который тебя будет терпеть. С друзьями сложнее. Да ее как-то раз дельфин в дельфинарии хотел изнасиловать; даже дельфин не захотел с ней дружить!

- Как же она это поняла? Ну, что он хотел?

- Сид, если бы тебя захотел изнасиловать дельфин, ты бы сразу это понял… - говорит Рита.

- Ритка! - кричит Яночка. - Рита вернулась!

Рита протягивает Сиднею двухлитровую пластиковую бутылку с вином, а сама небрежно проводит взглядом по веранде, будто бы видит ее в первый раз, хотя я чувствую нити внимания, струящиеся из ее глаз, благодаря которым она замечает каждый новый предмет, каждую изменившуюся деталь обстановки.Рита поднимает глаза и точно так же осматривает всех нас.

- Там очень холодно, - говорит она, - первая холодная ночь этой осенью…

- А почему ты мокрая? - спрашивает Анечка. - Что ты делала на улице? Ты же в подвал вроде ходила.

- Я просто гуляла…

- Во время грозы?

Рита ничего не отвечает и ложится на скрипучую кровать с прогнувшейся сеткой, рядом с которой к стене прислонен щит с рекламой HERMES - чтобы не касаться голого бетона, когда спишь. Одна ее нога на металлическом бортике сверху, босоножка едва держится - Рита покачивает ею в такт затихающим звукам джаза.

«Нате, развлечетесь немножко… - вдруг игриво предлагает нам радио, - только потихоньку…»

- Спасибо, Олежек, - говорит Рита, - мы постараемся…

- А что это за вино ты принесла? - спрашивает Яночка. - Очень странное, вообще никакого вкуса.

- Нет, есть вкус, - говорит Анечка, вращая колесо настройки. - Оно сладкое чуть-чуть.

- Не сладкое, а соленое, - возражает Яночка, - подожди… Или нет, сладкое?

- А это вовсе и не вино! - смеется Сидней, - это кровь! Кровь бедняжки Пуфика! Видите, его нигде нет… Ахахах.

- А вы что, против? - совершенно серьезно спрашивает Рита. - Китайцы, например, пили кровь собак и лис, чтобы научиться понимать, о чем те говорят.Сидней подозрительно принюхивается к содержимому своего бокала.

«Жан Поль Готье…» - стонет радио, захлебываясь акцентом. - «Де Голь… Фрэнс де Голь…»

- Собаки не говорят, а лают.

- Это грузинское вино.

По волосам и лицу Риты все еще стекает дождевая вода, несколько мокрых прядей падают на глаза, прикрывая начавшую расплываться под ними тушь. Пальцы обхватывают чашку, полную вина: красная чашка в белый горошек, как выгоревшая божья коровка. На каждом ногте Риты наклеен длинный розовый лепесток с двумя зубчиками на конце.

- Тим, иди сюда…Я сажусь на кровать рядом с ней.

- Пей все! Залпом! - говорит Рита, протягивая мне чашку.

Я осторожно касаюсь вина губами, языком, нёбом: оно похоже на сок, безвкусный густой сок.

- Ой, Ритка, у тебя тушь потекла! - говорит Яночка.

«Де призон…» - самозабвенно бьется радио, - «экстродизен… Экью…»

Рита проводит ладонью по лицу, смотрит на испачканные в туши пальцы:

- Тим, сходи, пожалуйста, в ванную, там на стиральной машине моя белая сумка, принеси ее сюда. Хорошо?

В ванной белыми воздушными островами плавает пена, оставшаяся от предыдущего купальщика. Горячей воды нет уже несколько дней, нам теперь приходится нагревать воду кипятильником и смешивать ее с холодной. Я легко нахожу сумку Риты, но не спешу возвращаться с ней обратно на веранду. Расстегиваю молнию: внутри оказывается зеркальце, очень много косметики - маленькие черные коробочки L'OCEAN II, студенческий билет, презервативы, скальпель, какие-то рыболовные снасти. В другом отделении я нахожу толстую тетрадь с жесткой зернистой обложкой. Обрывки лекций, философские термины, стихи, рисунки. И дневниковые записи. Сделанные разными ручками, в разное время, длинные и совсем короткие, написанные вдоль, поперек и по диагонали. Даже почерк постоянно изменяющийся: то округлый, размашистый, сильный, то вдруг сжатый до предела.

«Нагота nakedness, nudity.Навязчивая идея obsession.Ты назойливая мелодия, которую трудно выкинуть из головы. You are like importunate tune which I can't throw out from my head».

«Сладость греха на губах, опьяняющая горечь совести после и дикая безысходная радость, граничащая с безумием в его преддверии. Я сделала то, что хотела сделать полтора года назад. Опустилась, продалась, больно ранилась. Больно будет жить дальше, больно сейчас, обидно, горько. Но сладко на губах, как мед, это чувство стекает по ним и попадает на давно жаждущий язык, обжигая, но лаская, теша своей порочностью».

«Вчера и позавчера отдавалась сладкой истоме забытья. Пора заканчивать с этим: во-первых, уходит слишком много денег, а во-вторых, это чересчур опасная привычка. Сидней меня обожает, он боготворит мое презрение к нему. Я изменяю ему с теплым тихим счастьем, с ослепительной тишиной. А он изменяет мне с дико дорогими проститутками. Я начинаю с ним новую игру, заставляю его добиться меня, купить. И он жрет мою приманку, неумело прикрывающую острые крючки. Впрочем, уже нужно менять тактику: презрение, ненависть и колкости больно ранят его нежный организм, как бы он не умер от потери крови или заражения. Я на время облегчу его страдания, дам накопить силы для более тяжелых испытаний».

«План:1. Перестать себе врать.2. Деньги со Стефановича.3. Договориться насчет экзамена.4. Не есть после шести часов вечера5. Деньги с Сиднея».

«В субботу у "одного из" будет день рождения, я совершенно не знаю, что ему подарить. А сегодня в магазине я встретила Армаса. Он ничем не отличается от скучных, глупых или вовсе недостойных мужчин моей жизни. Даже странно, что я вообще обратила на него внимание. Некрасивый школьник из Финляндии с невидящим взором профессионального аута, характерным для всех талантливых математиков. Но внизу живота я почувствовала тепло, когда наткнулась на него. Жалко, что легкого развлечения с ним не получится - он слишком целомудрен для этого».

«У меня до сих пор не выходит из головы завещание бабушки. И пожелтевшая вырезка из журнала с загадочным стихотворением, расшвыривающим буквы, словно смерч, под бой барабанов из человеческой кожи. Мама говорит, что бабушка всю жизнь любила этого мужчину, умерла же она в 98 лет, так что странное послание можно легко списать на маразм, однако…»

«Я не ошиблась в Армасе. Вечером я оставила ему листок со стихотворением, и уже в четыре часа утра он позвонил мне. Похоже, намечается кое-что интересное… Армас очень вдохновлен и заинтересован, но все равно нужно подбодрить мальчишку».

«Многие заигрывали с Циклоном и, разумеется, получали свои подарки, вот только заканчивалось все обычно печально. Они не понимали главного: это не мужская сила, это женщина: за ней нужно ухаживать, завоевывать снова и снова, а самое главное - вовремя догадаться, что ей опять нужно что-то большее (need more, need more - шепчут ей демоны, как и всем нам); вовремя понять и отступиться, не знаю, достаточно ли будет моей интуиции для этого. Сейчас же я должна наконец решить: Кит или Тим? Тим или Кит? Кто из них пойдет со мной?»

«Пена была мягкой и теплой. Она стекала белыми ручейками по коленке, лежала хлопьями на теле. Пена и его взгляд, его глаза. Пожирающие меня глаза юности. Юность жадна, она неуклюжа и эгоистична, но это самое важное и самое дорогое удовольствие, безвозвратный дар времени. Когда он смотрел на меня, я вдруг ощутила, что убила в себе что-то наивное, доброе, преданное, слабое, может быть, ненужное, но это до сих пор есть в нем. А я уже убила это в себе. Из любопытства, из глупости, я не знаю почему. Этим вечером я подарила Киту все, что смогла, - неизвестно, вернемся ли мы назад из Циклона, да и стоит ли вообще возвращаться…»

- Ну, как, понравилось? - на пороге ванной стоит Рита, в руке у нее дымящийся электрический чайник. - Почерк у меня ужасный, правда. Слушай, черт с ней, с тушью, я решила всю голову помыть. Поможешь мне? А то я без горячей воды сама не справлюсь… Тим… Тим, ты меня слышишь?

- Что?

- Помоешь мне волосы?

- Хорошо, - я кладу дневник назад в сумку, - а что нужно делать?

- Наливаешь горячую воду из чайника в ковшик, до половины, разбавляешь холодной из-под крана, а потом льешь все это мне на голову.

Рита становится передо мной на колени, спиной ко мне, прямо на кафельный пол - он теплый, потому что подогревается снизу. Это главное богатство нашего железобетонного бункера: пол с подогревом. Остался еще с тех времен, когда папаша хотел построить тут дворец. Рита берется руками за края ванной и наклоняет голову. Я делаю все так, как она сказала.

- Теперь возьми шампунь.

Я набираю в ладонь шампунь: вязкая синяя лужица с перламутровыми разводами. Начинаю массировать ей волосы. Нежно, чуть касаясь пальцами кожи ее головы.

- Сильнее, - просит Рита, - не бойся.

Мы оба делаем вид, что это все в порядке вещей.

- Ну и?.. - спрашивает она. - Что?

- Вычитал что-нибудь интересное?

Мне очень хочется сделать ей больно. Я запускаю пальцы глубоко в волосы Риты и с силой тяну за них ее голову назад.

- Ммм… Неплохо! Ну, хочешь, ударь меня?

- Не хочу! - вру я.

- Ну и дурак.

Из моей груди поднимается какое-то теплое, жирное, сладковатое ощущение, обволакивает горло. От этого чувства хочется избавиться, рот полон слюны, тошнит или нет - непонятно, я сглатываю слюну, но это не помогает, привкус остается. Не надо было пить вина. Я снова шумно сглатываю.

- Сейчас пройдет, - говорит Рита, - без этого было нельзя.

- Что пройдет?

Ее пальцы скользят по моему животу, лепестки на ногтях ласкают кожу Голая электрическая лампочка под потолком пышет жаром. Рита. Я смотрю на ее маленькую грудь. Оранжевая краска сочится сквозь трещины в трубах, стекает по ржавым вентилям. Рита. Рита.

- Ри-та.

Всего лишь два слога. Царапающим холодом тонут в слюне, мерцают мириадами исчезающих смыслов.

- Не напрягайся так, - говорит Рита, - осталось чуть-чуть…Я закрываю глаза.

- «Таба» - значит единственный, - говорит Рита, - а еще это значит «возмездие».

- А циклон?- А «циклон» так и значит - циклон. Область пониженного давления.

Моим ногам очень холодно, тепло уходит из них, поднимается все выше, вверх по горлу, что-то горячее течет из носа. Я вытираю его рукой. Я смотрю на свое запястье: пятна крови, растекающиеся по бинту и трещинкам в коже, строят мне рожицы.

- Ступни начали мерзнуть… - говорит Рита, протягивая мне свою сумку, - значит, у нас осталось минут сорок - потом наступит паралич. Когда время по-настоящему поджимает, разум отключается, и можно безошибочно делать именно то, что нужно. Ты же понимаешь, Тим, что нам с тобой теперь нужно?..

Ночью видимое пространство сужается, ночью бежишь быстрее. Холод щекочет сердце. Я слышу, как в журчащем ручье с мелким каменистым дном идут на нерест хлесткие полосатые окуни, подстегиваемые жаждой их живучей оранжевой икры выбраться наружу. Жесткие чешуйки обезумевших от желания рыб трутся друг о друга; о камни, покрытые рыжим железным налетом; о затвердевшие глиняные следы трактора, в которых стынет ледяная вода, отражающая звезды. Мне кажется, что кто-то бежит за мной. Я оборачиваюсь, но там никого нет: лишь несколько гигантских зонтиков тревожно покачиваются рядом с дорогой.

Я бегу вдоль берега залива, мимо длинного пирса, вываленного в гранитных обломках с острыми краями. Вдалеке в хмуром небе полощется зарево города, журавлиным лесом застыли в порту подъемные краны; нитью жемчуга на горизонте вытянулся караван кораблей.

Я бегу по болоту вдоль реки. Несколько раз проваливаюсь, набирая полные кроссовки болотной жижи, и тогда вокруг неприятно пахнет потревоженным торфом.

«Уааааввааа… Уаааввааа», - слышу я кваканье жабы.

Полусферы глаз, широкая пупырчатая спина на автомобильной покрышке, утонувшей в нечистой воде, поверхность которой идет радужными масляными разводами, похожими на те, что появляются в луже, в которую кто-то по неосторожности пролил бензин.

Я прыгаю туда, поднимая фонтан брызг, обжигающих спину; зажимаю жабу между зубов, так, чтобы не поранить ее. Длинные лапы торчат у меня изо рта, перепонки расправлены двумя широкими воздушными змеями. Река. Песчаный берег. В воде косяком огненных рыб полыхает лунная дорожка, хотя никакой луны нет. Я знаю, кто это… Я вынимаю жабу изо рта и острием тройного крючка подцепляю кожу, делая два надреза, в которые входит его цевье.

Я наматываю леску на склонившиеся над водой ветви ивы: много-много метров, восьмеркой, пропускаю свободный конец через трещину в одной из веток, протягиваю его дальше - на расстояние вытянутой руки, чтобы жаба висела на леске, лежала на воде и не тонула.

Я сижу на крыше старой проржавевшей машины, брошенной на пляже. Я привязал к ней конец лески, что тянется от ивы, и смотрю, как жаба без устали гребет и гребет к берегу, не продвигаясь ни на сантиметр, но все еще не теряя надежды. По тихой глади ночной реки от нее расходятся круги.

Огненное пятно под водой движется к берегу. Мне очень холодно. Я собираю в кучу обрывки гудрона, валяющиеся на пляже, и поджигаю их. Костер коптит в развороченное небо, согревая кожу: на ладонях начинают проступать бледно-розовые пятна приливающей крови. Из воды перед жабой всплывает огромная приплюснутая морда; рыбина хватает наживку и, развернувшись на месте ударом мощного хвоста, несется с ней в глубину. Последние сантиметры лески разматываются, жаба уже давно у сома в желудке - удар - тройной крючок всеми своими изогнутыми жалами впивается в его внутренности. Машина скребет по песку и останавливается.

Рыбина выдыхается нескоро; холод уже плещется у меня в груди, тисками сжимая легкие. Я пробиваю сому череп булыжником и выволакиваю его за жабры на берег. Втыкаю скальпель рыбе в брюхо, покрытое черными и желтыми разводами и, с силой надавливая, веду его к голове - плотный живот сома расслаивается на две части, между полосками белеющего мяса появляется темная щель. Я засовываю обе руки внутрь рыбины, обхватываю растянувшийся желудок, в котором шевелится что-то теплое и живое, и вытаскиваю его наружу, на мелкий белый песок. Толстая пленка желудка, фиолетовые жилы: простые и прекрасные, идеальные, сверхнадежные внутренности доисторической рептилии.

Я оттягиваю часть пленки и делаю надрез так, чтобы не повредить того, кто лежит внутри. Из него показывается длинный нос с мокрыми обвисшими усами, следом появляется и вся морда - лис высовывает язык и облизывает мое лицо. Я легко довожу скальпелем до конца: как будто открывая застежку-молнию.

Выбравшись из желудка, лис направляется к воде: фыркая и поскуливая, плещется там, смывая с себя слизь. Выходит на берег, шумно отряхивается по-собачьи, черная лоснящаяся шерсть его ощетинивается мокрыми иглами. Лис садится на песок рядом со мной и застывает на месте, как грубо высеченная статуя из черного дерева: левое ухо чутко повернуто в сторону болота, огромный живот усыпан золотыми буквами - они смазаны и не читаются из-за торчащей в разные стороны шерсти.

«Шшьяй-йаай-й», - глухо лает он.

Я снова засовываю руку внутрь сома, на ощупь нахожу еще бьющееся холодное сердце и вырываю его. Лис опускает морду к моей ладони, хватает зубами сердце, подкидывает его в воздухе несколько раз, дергая головой, чтобы перехватить поудобнее, и жадно сжирает.

«Завяжи ему рот».

Я снимаю бинт с запястья и перематываю лису пасть.

Он ведет меня назад к дому другой дорогой - через котлован, воронку от давным-давно упавшего метеорита; внизу холодный, застоявшийся воздух, его не меняли лет тысячу или больше. Он ведет меня мимо дота времен Второй мировой, по лабиринтам траншей, в которых я не раз выкапывал слежавшиеся пластины пороха. Со стороны болота доносится женский смех. Услышав его, лис щерится, высунув кончик языка, верхняя губа его мелко дрожит от отвращения: внутри она нежного перламутрового оттенка, как гладкая поверхность раковины, по которой пробежали редкие черные пятна.

На веранде Сидней отливает со второго этажа в стену пыльных листьев, не задетых дождем под навесом. Лис остается ждать на улице, а я поднимаюсь наверх. Сидней вынимает сигарету изо рта и выдыхает дым в сторону тонкого красного полумесяца, который на мгновение показался из-за туч.

- Старик, - обращается он ко мне, - у тебя с горлом все в порядке?

- Вроде да.

- А у меня вот нет. Там все как будто расплавилось. И мысли текут вниз по зубам… - Сидней пошатнулся, но вовремя схватился рукой за ржавую металлическую опору, удержав равновесие. - Черт, ну и качка… И холодно, как в аду… А главное - мысли, мысли текут вниз. Понимаешь?.. Как горячая сода, по глотке, дальше вниз. И там все так… так… - он помахал сигаретой в воздухе, пытаясь подобрать нужное слово, но так и не смог этого сделать, - понимаешь, о чем я?

- Не очень.

Мне неприятен сигаретный дым; я разгоняю его ладонью, разрывая клубящуюся густую паутину, которая голубой вязью повисла в воздухе. Гром взрывается за соседним домом, растекаясь по окрестным дорогам и разом взмывая вверх - в налившееся спелой тяжестью сливовое небо, вывернутое штормом наизнанку. Я слышу, как листья ясеня трутся о бетон. Я вижу тончайшую сетку морщинок под глазами у Анечки. Она только что поднялась на веранду.

- Киске очень плохо! - говорит Анечка. - У нее ноги ледяные, и ей трудно дышать!

Она растерянно смотрит на Сиднея, который с трудом балансирует на узкой балке, идущей вдоль дома, цепляясь пальцами за неровности в стене. Стопятидесятикилограммовый канатоходец. Жирные пятна. Клетки. Ворсинки. Я отвожу глаза, чтобы окончательно не провалиться в текстуру пальто: она приближается со скоростью лунного пейзажа, на который наводят сильный морской бинокль. Трещинки в стене разбегаются гигантскими каньонами, утыкаются в тысячекилометровую сетку арматуры внутри бетона.

- Сид! - зовет Анечка. - Ты куда собрался?

Тот делает еще несколько осторожных приставных шагов и тянется к большому вентилю, засиженному птицами: прямо над ним повисло гнездо ласточек, похожее на маленький замок, который кто-то сделал на пляже, капая мокрым песком из полной ладони.

- Дождь… - шепчет Сидней, - нужно выключить дождь! Он режет…

- Что? - переспрашивает Анечка. - Говори громче!

Сидней поворачивает вентиль, раздирая скрипом тишину. Его нога скользит по бетону. Сидней прижимается к стене, пытаясь вернуть утраченное равновесие, но затем вновь поскальзывается и срывается с балки.

- Шикарненько, - слышу я сзади голос Риты.

Ри-та. Фотографии всплывают из темной глубины веранды. Стон. Скулы. Узкая полоска шрама на животе.

- Нет, правда, шикарно, - повторяет она. Мокрые волосы льются на плечи. Хлопья мыльной пены, пузыри и рисунок на кафельной плитке. Ри-та. Золотая мармеладная змейка ныряет с ее губ в мои глаза, разогнав всплеском длинные нити ряски.

- Зачем ты разделась? - спрашивает Анечка.

Кончик ножа входит в булочку, уже покрывшуюся десятком рваных ран в тонкой вакуумной упаковке. «Как будто я нечаянно разрушила». Фиолетовая плесень пожирает бетон. Сначала мне кажется, что я долго не могу заснуть, пока не понимаю, что давно уже сплю, и не просыпаюсь от ужаса; чья-то тень бросается от кровати к раскрытой двери, Рита склонилась надо мной.

«Если ты боишься, ты можешь…»

Меня укачивает, как будто я только что сошел с аттракционов на твердую землю.

- Нет, правда…

Я берусь рукой за железную опору, чтобы не упасть; там же, где совсем недавно держался Сидней. Рита стоит у самого края плиты и смотрит вниз.

- А вам что, не интересно? - спрашивает она.

Там бьется на мокром ветру капроновая веревка с бельем, натянутая между двумя длинными штырями арматуры. Один из них пробил Сиднею грудь: тот застыл на месте, раскинув руки в стороны, как пловец баттерфляем во время гребка.

- Вообще-то это было совершенно лишним, - говорит Рита, - вон, видите?

Она показывает нам на колышущиеся на ветру зонтики огромного инопланетного укропа, из полых трубчатых стволов которых я раньше делал плевательные трубки. Их растет очень много вокруг нашего дома, за лето они вытягиваются из низкорослых широких лопухов в трехметровые жерди с зонтиками на конце, которые стоят потом сухими всю зиму.

- Это цикута, - говорит Рита, - или конейон, древнее и благородное растение, именно им убили Сократа. У нее приятный сладкий сок, и чем ниже - тем слаще, а у самого корня - смерть.

- Рита, ты больная! - кричит Анечка. - Ты безумная, точно такая же, как и бабушка!

- Очень может быть, - спокойно отвечает Рита, - даже больше: скорее всего, ты права.

Дождь понемногу затихает, оставляя измученную редкую листву в покое.

- Тима, идем со мной! - Анечка грубо хватает меня за руку и тащит в дом. - Мы успеем! Промывание желудка, «скорую». У вас есть дома аптечка? Ты будешь жить! Киска будет жить!

- Анна, оставь его, - говорит Рита.

- Не подходи, сука! - Анечка выбрасывает вперед руку с ножом.- Анна, ты не знаешь, почему все, кто раньше любил меня, теперь бросаются на меня же с холодным оружием? Неужели мы не можем просто дружить?

- Заткнись, сука! Если ты этой ночью приблизишься ко мне, к Киске или к Тиме хотя бы на метр, тебе не поможет даже армия пластических хирургов!

Я вырываю запястье в сторону большого пальца Анечки. Я иду назад к Рите.

- Тим, Господи, ну что она с вами со всеми делает?! - кричит Анечка. - Она убила твоего брата два года назад!!! Ты знаешь это?!

- Знаю, - говорю я.

Мне кажется, что все это уже было. Моя рука скользит по грязноватым зеленым разводам какого-то масла, которым покрыта ее кожа.

- Ммм… - стонет Рита, выгибаясь навстречу моим пальцам.Молния бьет фотовспышкой, высвечивая ее лицо снизу: скулы и подбородок. Лис подкрадывается к нам. Мне кажется, что я долго не могу заснуть, пока я не понимаю, что давно уже сплю.

- Больная извращенка… - шипит Анечка, отступая спиной к двери. Она по-прежнему держит перед собой нож:

- В общем, я тебя предупредила, ведьма! Даже не думай к нам соваться! И бобиков своих лучше на привязи держи!

Бывает так, что во снах вспоминаешь другие сны, которые видел раньше.

- Тим, еще…Мои пальцы в ее крови.

- Еще…Мне кажется, что я долго не могу заснуть, но глаза мои закрыты, и я вижу сквозь них трапеции светотеней, сломавшиеся между потолком и стеной.

- Еще…

Я что-то забыл. Что-то важное…

Рита падает на бетон, больно сжав мою ладонь.

- Не останавливайся! - стонет она.

Золотые змеи разъедают веранду, капая горячим пространством на карту Европы, приклеенную скотчем над моей кроватью. Гибралтар - Порт-Саид 3500. Королевство Норвегия 387 тыс. кв. км.

- Пожалуйста, не останавливайся! Ты уже почти…

Я открываю и открываю глаза, но никак не могу открыть их по-настоящему, пока одна из теней не сползает с потолка и не забирает мой сон, оставляя лишь хлопья черно-красного ужаса, что, как снег, опускаются в сумерки дворов-колодцев. Рита склонилась надо мной.

- Ты так кричал во сне, - говорит она.

Копенгаген - Стокгольм 790. Следы ногтей наобоях. Я откидываю в сторону одеяло и выбегаю на веранду. Тень ныряет по лестнице вниз, исчезая в темноте.

Рита сидит на кровати, поджав под себя ноги, держит в руках большой нож для разделки мяса и легонько, самым кончиком протыкает булочку в вакуумной целлофановой упаковке.

- Ты так кричал во сне, - повторяет она, - что тебе снилось?

Лис лежит рядом с ней с перерезанным горлом; бинт размотанным кровавым серпантином обнимает ее ступни.

- Я не спал. Я не мог заснуть несколько часов.

Ее кровать у окна, моя - придвинута к стене.

- Мы легли пять минут назад, - говорит Рита…Кончик ножа входит в булочку на несколько миллиметров, после чего Рита вытаскивает его и протыкает булочку в другом месте.

- Если ты боишься, ты можешь спать со мной, - говорит она, - иди сюда.

Сны и дежавю сделаны из одного и того же. Бывает так, что во снах вспоминаешь другие сны, которые видел раньше. Иногда этих воспоминаний очень много, они быстро сменяют друг друга и, хватаясь за них, ты пытаешься добраться до чего-то важного. Ты кричишь: «Вот оно!» - и можешь дотронуться до него рукой, и, когда тебе остается совсем чуть-чуть, - ты просыпаешься.

ЛАПКА РЕЛЬЕФ

Когда мне было двенадцать лет, я грустил о том времени, когда мне было одиннадцать. Когда мне исполнилось тринадцать, я стал грустить о том, что было в двенадцать. Мне все время кажется, что я куда-то опаздываю и делаю совсем не то, что нужно…

- Тим, твоя жизнь так коротка, что ты можешь никуда не торопиться, ни о чем не беспокоиться и ни о ком не жалеть, - говорит Рита, допивая свой коктейль.

Она всегда угадывает мои мысли. «Ууххсфщщ», - всхлипывает дно картонного стакана.- Кстати, ты хоть понимаешь, что за дерьмо ешь? - спрашивает Рита. - Вкус твоего гамбургера, скорее всего, синтезировала компания, занимающаяся шампунями и стиральными порошками. Ты это понимаешь?

- Понимаю, - отвечаю я, дожевывая биг-мак, - но ничего с собой поделать не могу! Я поднимаю над головой пакет с едой и кричу: «Спасибо, Гамбургер!!! Спасибо, Большая Картошка!!! Большая Кола, спасибо тебе!!!»

Рита смеется и кидает в меня пустым стаканчиком из-под молочного коктейля. Мы сидим на асфальте около McDonald's на окраине города, прислонившись спиной к прозрачной витрине и вытянув вперед ноги в старых кроссовках.

Граненый серый фонарь моргает освещением, неудачно притворяясь реакцией зрачка. Я сползаю чуть ниже, поднимая воротник куртки, чтобы защититься от ветра, пахнущего прелыми листьями и школой. Мы весь день были на улице, в моих волосах песок, а кожа на руках приятно погрубела.

- Тебе холодно? - спрашивает Рита.- Ну… Так…

- Вот это «ну, так…» ты совсем как я произносишь, - говорит она, - а я, знаешь, что я у тебя подцепила? Когда тебе рассказывают что-нибудь, что тебе совсем не интересно, ты молча киваешь в ответ несколько раз, немного сжав губы. Я точно так же теперь делаю, я уже несколько раз за собой замечала.

«In Harlem… In Harlem…» - любуется собой танго, в сотый раз льющееся из мобильника Сиднея.

Рита пододвигается ближе и берет мою руку в свою. Длинные рукава свитера прикрывают ее, а теперь и мои пальцы. Весь мир вокруг летит куда-то мимо, разбиваясь ветром и светом о нас, как река о камень, и я начинаю заранее грустить о том, что все это больше никогда не повторится. «Snowing…»

- Тим… - зовет Рита.

- Что?

- Ты так и не рассказал, что с тобой было…

«In Harlem… In Harlem…».

Рита недоверчиво улыбается моим словам, а когда я заканчиваю, поворачивается и смотрит мне в глаза.

- Это все очень любопытно, - говорит она, - жутковато, но любопытно. Кстати, а ведь я тебя обманула по поводу последней точки входа.

- Какая разница, - пожимаю плечами я, - его же все равно нельзя пройти.

- Конечно, нельзя, - соглашается Рита, - если не пытаться…

Картонный стаканчик кружит в ритме телефонного танго легкомысленные опавшие листья.

- Ту-ду-туту-ду-ду-ду… - подпевает Рита. - Тим, дай-ка мне свою руку! Да смелей же ты, вот сюда… Знаешь, что я думаю?

- Что?

- Что сегодня ночью тебе приснится что-нибудь поинтереснее…

Я слышу, как бьется ее сердце. Вдали видна оживленная трасса, по которой нескончаемым смазанным потоком несутся машины. Ночь. Ветер, сильные порывы которого уносят обрывки слов и пластиковый мусор…

Даня Шеповалов, 2006

ПОСЛЕСЛОВИЕ АВТОРА

[april must June] (10:45 PM):а я даже не знаю, что говорить тебев интервью

[april must June] (10:46 PM):я смогу сказать только, что книгуя написал, чтобы найти прекраснуююную любовницу

NEOPOST (10:46 РМ):разумеется, зачем же еще книгипишут, а какую тебе любовницу? небось худющую?

[april must June] (10:46 PM):узкие бедра, короткая стрижка… все,как мы любим =)

NEOPOST (10:46 РМ):вот об этом и поговорим

[april must June] (10:56 РМ):только я боюсь, что она может испугаться жести

NEOPOST (10:56 РМ): да, местами мрачновато ты сам-то до конца понимаешь, что ты написал?

[april must June] (10:56 PM):мне потом кто-нибудь объяснит

NEOPOST (10:57 PM):хахахада, надо анализироватьэто клинический случай

[april must june] (10:57 PM):эдипов комплекс явный.хоть я в него и не верю

NEOPOST (10:58 РМ):эдипов и не только.со множеством наслоений

NEOPOST (10:59 РМ):но зато у тебя будет многополоумных готок в розовыхошейниках, а также продвинутыхмолодых интеллектуалок

[april must june] (10:59 РМ):прикольно =)))

Nylon Dream (11:21 РМ):а я буду теперь называтьсякак порносайтя когда-то видел его

[april must june] (11:25 РМ):скажи лучше когда вечеринкана белазе?

Nylon Dream (11:25 PM):мэрия питера не разрешит нам ехать на нем по невскому с музыкой и воздушными шарами

[april must June] (11:26 РМ):разрешит, я договорюсь, акция против фашизма и наркотегов

Nylon Dream (11:26 РМ): нудакстати, знаешь, мне не нравится киска

[april must June] (11:26 РМ): почему?

Nylon Dream (11:27 РМ): да ну. дура малолетняя мне Вера из твоих героинь больше всех понравилась

Nylon Dream (11:27 РМ): я ее полюбил

ПОСЛЕСЛОВИЕ DOPINGPONG: В ПОИСКАХ ШРИ…

Мне нравятся и близки по духу люди, проявляющие свой юношеский максимализм в виде графомании. Графомания и литература - понятия настолько же идентичные, как секта и религия. Даня написал целую книгу, и мне пришлось ее прочитать полностью. Сейчас совершенно нормально писать о выставках, которых ты не видел, публиковать рецензии на книги, которых ты не читал, строчить анонсы к фильмам, которых ты не смотрел. Однако я обычно погружаюсь в то, о чем пишу. Пусть на пару часов, как в бассейне в гостинице в жаркий день, я плаваю в среде для меня чуждой, но полезной.

Изнутри я вижу, что эта книга документальна и гораздо более реалистична, чем может посчитать читатель или даже сам автор. Он сам во многом не подозревает, по моему субъективному мнению, откуда берутся его герои.

А это значит, что он не контролирует их, и они действительно существуют в параллельной реальности, влияя на его жизнь гораздо больше, чем он на их. Читая «Таба Циклон» и натыкаясь на имя Тима я гадал, в честь кого он назван. Сначала я подумал, что в честь первого вокалиста, а ныне священника Тимы Земляникина из «Нож для Фрау Мюллер». Но это дела минувших дней и мало реально. Значит в честь моего сына, реинкарнации Доктора Тимоти Лири - Тимы Мишенина, которому Даня несколько лет назад заплатил его первый гонорар. На это Последний великий писатель ответил мне, что он назвал так героя в честь художника Тимура Новикова. Я думаю, он врет. Стесняется сказать мне правду и признаться в том, что его гуру - это мой сын, а вовсе не крестный отец неоакадемизма.

Книга Дани - это подростковый мир, в котором знание сконцентрировано в телеканале «Дискавери», а жизнь - классический квест. Несмотря на то, что иногда это чистейшее фэнтэзи - у нас в руках абсолютно документальное произведение. Все его герои настоящие. Все эти люди носят имена, которые Даня не придумывал, но которые его окружают. В этой книге я наблюдаю больше раскадровку видеоклипа или диджейский сет чем классическую прозу. Но именно это и есть литература сегодня.

Самое приятное в этой книжке то, что из нее можно натаскать немало эпиграфов, как сэмплов со старой виниловой пластинки.

Как говорила Гертруда Стайн о своей книге «Нежные пуговицы» - это сборник превосходной поэзии, которая породит еще больше хорошей поэзии. Я надеюсь, что это проза, которая родит еще больше прозы.

Мы живем в эпоху мобильных и интернетфильмов продолжительностью 1 минута или 30 секунд. Больше у человека нет сил, времени и желания смотреть. Пришло время слоганов, а не поэм. Неохота смотреть два часа киношедевр, хватит и трейлера в ай-поде, лень читать толстую книгу, достаточно пробежать журнальную рецензию. Это примета нашего времени. Поэтому, я бы хотел, чтобы «Таба Циклон» побыстрее растаскали на эпиграфы и цитаты, так она сможет дойти до сознания масс быстрее, чем в цельном виде. Необходимо жертвоприношение, ради бессмертия. Рекламная пауза:

РЕКЛАМА ЛУЧШЕ ИСКУССТВА

Много есть такого Маленького круче большого.

Синглы лучше альбомов. Анонсы интереснее книг.Трейлеры лучше фильмов.Слоганы изящней поэм.

Обои красивее фресок Баннеры дороже картинУпаковка вкуснее продукта.Одежда моднее людей.

Реклама лучше искусства.Это ясно теперь.Реклама лучше искусства,Это должно быть понятно всем.

Делающим по их делам.Мечтающим по их мечтам.Журналы ценнее музеев Мечты увлекательней дел.

Реклама лучше искусства.Это ясно теперь.Реклама лучше искусства.Это понятно всем.

Конец рекламной паузы и возвращение к послесловию:Я бы с удовольствием выполнил функцию пульта с перемоткой, вы-цепив из этой книги самые вкусные фрагменты и дав читателю карту, по которой он смог бы ориентироваться среди страниц текста. Сделал бы для него DVD-меню с лучшими экшен сценами. Но меня попросили сочинить Послесловие, а не предисловие.

А значит, в этом нет никакого смысла. Добравшись до сюда, вы уже должны были прочесть книгу или как минимум просмотреть, сами в режиме промотки-пролисткипробежки, а это значит, что вы в курсе того, что в ней есть. Нет смысла повторять уже проделанную работу. Вы сами должны уже были занести ссылки в Избранное, составить диск «THE BEST» из лучших тем и оценить моменты вроде: «Салют! В эфире радио "Депрессия!" Мы приветствуем всех наших друзей-самоубийц, решивших уйти из жизни этим прекрасным мерзким вечером… Продавать иранские фунты. Сидней рассматривает купюры на свет. Они! Роскошные бумажки, правда? Сейчас Иран - самая лучшая страна на свете. Там чего только не делают. И записывать хватит! Я говорю: перестань записывать! У меня племянник тоже писатель. Пишет роман "Приключения Лавилаза"… Чего ты смеешьсято, я не пойму, у тебя книжка вообще как пылесос называется… А если уж тебе так нравится твой маниакальный реализм, хотя бы потрудился фоны прописать нормально. Вера смотрит на стикер, приклеенный к лобовому стеклу На нем нарисована худенькая девчонка в старомодном платье, с окровавленным ножом в руке и кругами под глазами. "Возьми меня, Льюис! Alice…" - надпись чуть ниже, сделанная от руки фломастером. Это из игры компьютерной…»

Если вы этого не потрудились сделать, то берите мой вариант. Каждый из этих фрагментов может стать эпиграфом.

Я решил внедрить в Данин бук свою книгу-сингл «В поисках Шри…».

Считайте это бонусом. Дополнительной сценой.

Мне показалось в духе этой книги, которую я рассматриваю как долгоиграющую пластинку, дать послесловием ни что иное, как еще одно художественное произведение. Книгу-сингл, если так можно это назвать. ЕР бонус к LP.

В поисках Плюшевого Иисуса. В поисках Золотого Иисуса. В поисках Вечной Красоты.

В ПОИСКАХ ШРИ

«Однажды в детстве я играл со своим другом в большой гостиной. На старинном паркете мы разложили гигантскую географическую карту и ползали по не ней, совершая воображаемое кругосветное путешествие по разным городам и странам. Два мальчика ползали на четвереньках по старинной карте величиной с ковер, сидели на ней по-турецки, сидхасане и в позе лотоса и выдумывали свой гимн путешествий, несколько строчек из которого сохранились в моей памяти:

"Мы путешествуем в поисках Шри…
По морским звездам
Ориентируемся в пути
И наши размышляющие сумки
Еще так девственно не полны."

Следуя традиции индейцев и эскимосов, пою то, что вижу, в нашем гимне перечислялись вещи, в первую очередь разбросанные на карте, как компас, морская звезда, сумки и книжка "Шри Ишопанишад" в русском переводе звучавшая как "Жемчужина Упанишад". Понимая интуитивно значение Шри Гуру, Шри Кришна, Шри Рама, как самого главного богатства и сокровища на планете, мы отправились на поиски Жемчужины. А искать ее, разумеется, стоило только на Шри-Ланке. Раз по звучанию они были похожи. Таким образом, в течение получаса мы лазили по карте в районе Индии и не могли понять, почему же не находим знакомые слова. Это было форменное и вопиющее Богоискательство во плоти. Два юных создания бурча себе под нос мантры собственного сочинения, внимательно изучали все названия на карте вокруг побережья Индии и с удивлением не находили то самое, единственное, что там должно было быть. Когда ситуация стала казаться безвыходной, внезапно меня озарила идея… смутное подозрение обрело форму гениальной догадки…

- Ой!… А когда была организована Шри-Ланка?

- Бааалин…Ты хочешь сказать, что…

- Да! Я хочу сказать именно это. Мы ползаем по карте уже час пытаясь найти Шри-Ланку возле берегов Индии. А она - вот она. Только ее называли "о. Цейлон"!!!

Наша карта еще Сталинских времен! А Шри-Ланка получила свое название почти в середине века! С новым именем ее напечатали уже на картах, выпускавшихся в семидесятых и восьмидесятых годах, наверное! А до этого она называлась остров Цейлон! Как цейлонский чай!

В этот момент истины мы просто упали обессиленные, легли на спину и так и лежали на карте, раскинув руки в стороны, наблюдая барельефы белоснежного высоченного потолка в древнем дореволюционном доме… Состояние когда что-то понимаешь и уясняешь было сравнимо с тем, как нежиться на пляже под лучиками южного солнца.

Такое же бесконечно приятное удовольствие. Очищение. Просветление.

В этот раз они нашли Шри… нашли Своего Духовного Учителя… Свою Святую Землю… Свою Жемчужину…»

Я вынес из этой истории важную мысль. Даже в поисках Бога не забывайте о времени.

Всегда смотрите дату выпуска, когда что-то пытаетесь найти. Дата выпуска этой книги - конец нулевого десятилетия 21 века. Века пост Апокалипсического Миллениума, когда ждать больше нечего, и все уже произошло. В век, когда жизнь и трипы каждого человека превратились в цифровой роман без начала и конца из sms, mms, email, icq… В век, когда уже каждый может зафиксировать свое земное существование, создав Блог или Книгу, став последним великим художником или писателем. В век, когда уже ничего непонятно и неясно больше, чем за все эти тысячи лет смутных времен человеческой истории. Любая оценка условна, и я не могу даже сказать, нравится ли мне то, что вы прочли или нет, но… вечно юное и свежее Шри существует… скрываясь за старыми забытыми названиями и образами, оно есть и ждет нас…